Усмешка.
– Как скажешь, любимый. Когда едем?
– Через час. Ты успеешь собраться.
Кивок.
– Тогда я пошла собираться.
Придирчиво смотрю на себя в опустевшее от Лины зеркало. Державные похороны – дело зело ответственное.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 29 апреля 1744 года
Моросит дождь. Холодный. Погода просто отвратная. Даже коренным жителям Санкт-Петербурга (если такие вообще имеются в природе) хочется немедленно удавиться от скуки и безысходности.
Процедура весьма печальна. Я сравнительно давно в этом времени, но никак не могу свыкнуться с уровнем детской смертности. Младенцы и в мое время умирали с ничего. Просто захлебнулся в собственных слюнях. Лежал на спине. Или другое что. В третьем тысячелетии медицина могла много чего, но не могла даже объяснить СВДС – синдром внезапной детской смерти.
А на улице у меня XVIII век. Тут, как ни крути, медицина в эти времена, мягко говоря, весьма условная. Даже Иоанна Антоновича, маленького, лечили кровопусканием. Результат вон в том продолговатом помпезном ящике.
Идет дождь, потому гроб закрыт, и мы все идем в собор.
Много провожающих в последний путь. Император как-никак. Мы с Матушкой в первых рядах.
Державные похороны.
Церемония.
Честь по чести.
Умер малолетний соправитель Российской Империи. Все почести, которые предусмотрены протоколом. Петропавловская крепость, мраморная могила и белоснежная плита с православным крестом. Надпись золотом: ИОАНН ТРЕТИЙ АНТОНОВИЧ.
Мальчик, который не успел понять, в какие игры он рожден играть.
Кошусь взглядом на Лину. В меру полна печали. Но без фанатизма. Вот и хорошо. Нам тут еще многих хоронить. И не только тут.
Служили заупокойную службу.
Гроб открыли. Сразу запахло кислым спиртом. Умер неделю назад. Но лежит как живой. Хорошо забальзамировали.
Мы крестимся, где требуется.
Лина – православная, так что она вместе с нами. Наша. А всякие иностранцы жмутся в сторонке, лишь свечи держат. Не их это храм. Не их. Пришли посмотреть и убедиться.
Прощание.
Родителей нет. В ссылке. Под Рязанью. Зато здесь подруга матери и фактически нянька покойного – баронесса Юлиана Менгден. Она была в числе последних видевших покойного живым. Премьер-майор Мюнхгаузен видел Иоанна год назад, сейчас же он доставил его тело из Раненбурга. Заключение лейб-медика Майкла Маунзи, бывшего при императоре, посмертный акт осмотра, подписанный Лестоком… Иоанн Третий Антонович мертв.
Кладут цветы. Шепчут молитвы. Крестятся. Отходят.
Иностранные послы многие давно в нашей столице. Разговаривают меж собой. Немецкий, шведский, итальянский, французский… Прислушиваюсь. Все подтверждают, что, мол, да, действительно Иоанн Антонович.
Царствие ему Небесное.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НАБЕРЕЖНАЯ. 29 апреля 1744 года
Историю пишут победители. Да, именно так.
Мы ехали сейчас в одной карете. Я, Лина, Матушка и Разумовский. Да, хочешь не хочешь, мы теперь в одной карете.
Нам вместе ехать не так далеко. Набережная. Наплавной плашкоутный Исаакиевский мост с Васильевского острова на Сенатскую площадь. Адмиралтейство. Дворцовая площадь. Зимний.
Наша карета едет следом, но пока без нас.
На улицах никакого ажиотажа. Кортеж императрицы – эка невидаль. Дело привычное для Санкт-Петербурга. Мигалок у нас нет, но зато есть конный отряд сопровождения. Включая моих четверых кирасиров и двух кирасиров для Лины. Матушка распорядилась ее охранять и одну не пускать гулять по городу. Во избежание.
Времена нынче сложные. Очень ей не хочется возиться вновь с брачным марьяжем.
– Петруша, зайдешь в гости?
Киваю.
– Да, Матушка, если не прогонишь.
Усталая улыбка.
Замученная. Тяжелый сегодня день.
В Зимнем моя подданная Катарина эдле фон Прозор, завидев меня, сделала реверанс.
– Государь.
Киваю.
– Здравствуй, Кать. Порадуешь нас чаем? Устали все.
– Да, государь.
Конечно, сейчас она на службе у императрицы Всероссийской, но она моя бывшая крепостная «дворовая девка Катька» и между нами… ну, вы поняли. Не только чай, но и к чаю.
Гримасы судьбы. Вчера девка крепостная, сегодня дворянка Голштинии и чин ее при дворе Матушки равен полковничьему.
Я вернулся в залу.
Чего я распоряжаюсь в Зимнем?
А я и не распоряжаюсь. Просто чаю распорядился. А, если серьезно, то у государыни Матушки я главный эксперт по вкусному чаю, а Катя – моя ученица. Вот императрица и отправила меня надавать Катарине ценных указаний.
Через несколько минут чай подан. С плюшками и медом.
Елизавета Петровна блаженно откинулась в кресле.
– Хорошо-то как… Петруша, племянник мой дорогой, что задумчив-то так? Все прошло наилучшим образом.
Киваю.
– Да, Матушка. Просто думаю, что об этом всем напишут историки.
Усмешка.
– Ну, что напишут, то и напишут. Это будет после нас, и мы об этом узнаем только на том свете.
– Да, Матушка. Но хорошо ли это?
Лисавет изогнула бровь.
– Объяснись.
– Матушка, есть выражение, что историю пишут победители. Это так. Есть еще два мудрых выражения: «что написано пером, не вырубишь топором» и «кто платит деньги, тот и заказывает музыку». Зачем нам ждать того, что неизвестно кто потом напишет о нас? О нашей династии? Не проще ли нам самим найти некоего мужа с именем. Или без оного, имя мы и сами ему нарисуем, это несложно. И поручить ему написание «Истории Государства Российского»? Истории, которая нужна нам, а не истории, которая будет нужна кому-то потом. И не факт, что этот «кто-то» через сто лет будет лоялен нашему дому. Зачем нам это?
Императрица задумчиво пила чай.
– Однако, Петруша, хочу заметить, что многое, даже в истории моего царствования, не слишком лицеприятно характеризует меня для потомков. Да и история нашей династии, мягко говоря…
– Да, Матушка. Тем больше нам нужно обратить свое внимание на сие. Иначе тот же я предстану пред потомками недалеким дурачком, который всю жизнь игрался в солдатики. Но это ведь не так, моя Матушка?
Усмешка.
– О, да, это точно. Не поспоришь. У тебя очень дорогие солдатики. Даже по небу летают и паром пышут. Хорошо, допустим. Что предлагаешь?
– Найти исполнителя. Дать денег. Помощников. Засадить за написание. Понятно, что мы будем знать, что он там сочиняет о нас и наших предках. Поправим. Направим. «История Государства Российского за тысячу лет».
Лисавет рассмеялась.
– Так-таки за тысячу?
Делаю озабоченность на лице.
– Мало, Матушка? Ты только скажи. Опишем историю и за десять тысяч лет. Со времен Атлантиды.
Смех.
– О, нет-нет, не надо от Атлантиды. А то докатимся до того, что наши предки повелели выкопать Черное море.
Киваю.
– И Азовское тоже.
– Вот и я о том. Душа моя, что скажешь?
Разумовский, не встревая в беседу до этого, поставил чашку на столик и вздохнул.
– Душа моя, ну что я тут могу сказать? Мысль верная, как по мне. Зачем нам ждать того, что напишут о нас, если мы им можем дать прочитать о нас то, что хотим мы? Вот, к примеру, сегодняшнее событие в крепости можно подать и так, и эдак. А мы в анналы истории запишем именно так, как потом будут учить в университетах и гимназиях. Поколения будут расти с этим знанием и будут уверены, что именно так все и было. Даже если это и не так на самом деле.
Лисавет посмотрела на мою невесту.
– Лина?
– Матушка, я поддерживаю это начинание, если вы хотите слышать мое мнение. В Европе каждый новый правитель требовал от переписчиков излагать историю событий в выгодном для него свете. Более-менее объективна история написана в монастырях, но она тоже написана в угоду правящему Папе римскому. И нередко новый Папа требовал изменить летописи, отменяя решения прошлого Папы или даже целой эпохи пап. История – очень мягкая наука. Как глина в руках гончара. Почему бы нам не слепить именно тот кувшин, который нужен нам?
