– Это честь для меня, ваше высочество.
Кивок.
– Для вас – просто Екатер’ина Алексеевна.
– Благодарю, Екатерина Алексеевна.
На русском Лина говорила все исчё слабенько, писала еще хуже, гессенский акцент никуда не делся, она старалась, учила язык и произношение. Здороваться ей приходилось часто, потому, при знакомствах, она говорила по-русски. Но она ничуть не стеснялась говорить на родном немецком в сложных ситуациях.
Я не возражал особо. Со временем научится. Времени у нас вагон.
Времена французского для русской аристократии еще не пришли. А может, и не придут. Пока обойдемся немецким. Высший свет и многие офицеры владели им, в той или иной степени. Вплоть до… как шутили в моем будущем: «Говорить не могу, читаю со словарем». Да и много сейчас тут немцев со шведами.
А потом и Лину в части русского языка подтянем, и остальных в чувство приведем.
Мне торопиться некуда. Впереди лет двадцать. Матушка со своим обмороком в дороге, напугала, конечно, но, слава богу, вроде обошлось. Непраздна Матушка. А тут еще поставленной мною печью ее возок перетопили. Довезли до Всехсвятского, отдохнула государыня немного и въехала в Москву под Рождество. Даже царские часы и божественную литургию отстояла. А то, честно сказать, я уже испугался, что она решила досрочно богу представиться и корону свою на меня сбросить. Нет-нет, Матушка. Живи долго и счастливо. У меня и так дел хватает, и без интриг двора, и без происков иных держав.
Так что, Боже, царицу храни!
Тем более что угроза заговора и переворота никуда не делась. Сидим, как на пороховой бочке. Матушка тасует туда-сюда чиновников, войска, наших родственников сидельцев и самого малолетнего императора Иоанна, меняет спальни, в которой спит в Зимнем дворце этой ночью. Триста лейб-кампанцев, что те триста спартанцев – последний редут в защите Матушки, ибо знают, что их убьют первыми, вдруг что. Тайная канцелярия работает без устали, а дыба у генерала Ушакова готова допрашивать без перерывов на обед. Но уверенности нет никакой. Нет у меня уверенности, что ночью не прискачет гонец и не сообщит, что в столице или Первопрестольной случился государственный переворот и престол возвращен законному императору Иоанну Третьему, именуемому в моем прежнем веке Шестым. И тогда мне придется хватать Лину и скакать к верным частям, пытаясь возглавить подавление мятежа против Елизаветы Петровны. Или меня самого, если я уже вдруг император.
Весело у нас.
Так и живем.
МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВО-ПРЕОБРАЖЕНСКОЕ. ДВОРЦОВЫЙ ПАРК. 10 февраля 1744 года
Зима в Подмосковье – это вам не зима в Питере. Даже в моем столичном Итальянском дворце зимой сыро и холодно, никакие камины не спасают. Протопить весь огромный дворец невозможно. Да и дорого очень. Потому и обитаема только часть дворца, остальные залы и помещения, которые не используются, просто изолируются, в том числе и утепляются, чтоб холод и сырость не шли в жилую часть. У Матушки в Зимнем еще хуже. Во-первых, Зимний находится на побережье и с моря все время дует сырой промозглый ветер. Во-вторых, во дворце слишком много помещений, которые так или иначе периодически используются. А их нужно топить. Да и вообще, Петербург построен у моря, посреди рек и болот. Климат отвратный даже летом, про зиму и говорить нечего. Угораздило же деда там строить…
Проблему с паровым отоплением дворцов я не решил пока. Ветхий дворец Меншикова. Проще новый, по уму, построить. Но не сейчас. Да и не хочу светить лишний раз технологии. Разного рода иностранные лица часто бывают и в Зимнем, и у меня. Зачем показывать прогресс? Я хочу хотя бы лет пятнадцать форы. И не только в части отопления дворцов. Пароходы те же. И многое другое. Не зря говорят, что терпение – одна из главных добродетелей.
Потерпим. Христос терпел и нам велел, как говорят в народе.
Мы с Линой гуляем по парку. Дворец она уже обозрела. Прошлась по всем залам и комнатам. С балкона поглядела вдаль, оценив. Моя невеста по-хозяйски осматривает не только достопримечательности, но и хозяйство, которое отнюдь не народное, а вполне частное.
– Петер, а что тут будет?
Она указывает на засыпанное снегом явно незаконченное строительство у стены дворца.
– Думаю сделать зимний сад, так, чтобы с дворцом соединялся. Выпишем растения всякие. Птички поют.
– Петер, но Зимний сад – это очень дорого отапливать. Даже в Европе мало кто может себе это позволить.
Улыбаюсь. Хозяйственная моя.
– Придумаем что-нибудь. Паровые машины должны помочь с центральным отоплением. Там, правда, мороки много еще, сами паровики, насосы, трубопроводы, радиаторы. Надеюсь, за год сделают. И для сада, и для дворца, и для мастерских. Склады с углем и дровами, подвоз организовать, рабочих. Много и по технической части нужно сделать. Пойдем внутрь мастерской, я тебе покажу котел и насосы.
Мы заходим, и невеста моя с большим любопытством рассматривают металлические чудища.
– Это все работает?
Усмехаюсь.
– Работает. Только недолго и опасно. Надо довести до ума. Поэтому в действии я пока тебе показывать не хочу. Мало ли что. Зачем нам нехорошие приключения.
Кивок.
– Ничего, любимый, я подожду. Я тебя больше ждала.
Мы нежно целуемся среди железных монстров будущего. У нас пока ничего такого-эдакого-личного нет. У Лины пунктик – до свадьбы ни-ни. Такое вот воспитание. А свадьба у нас нескоро. Так что пока просто поцелуйчики и воркования.
Выходим в парк, и моя невеста, окинув взглядом окружающее, видимо посчитала место подходящим.
– С днем рождения, любимый. Это тебе.
Плоская коробочка мейсенского фарфора с золочеными пелями и застежкой. Монограмма «П» и три бриллиантика меж ножек буквы на ее крышке. Ниже скрещенных шпаг клейма фабрики – дата. Сегодняшняя.
Открываю. Внутри на крышке картинка рыцаря, бредущего через снежную бурю. На дне шкатулки – позолоченная цепочка. На ней продолговатый кулон с портретом Лины.
– Спасибо, любовь моя. Счастье мое.
Встретил ли я подругу всей жизни? Надеюсь, что – да. Мы говорим схоже, думаем схоже, нам хорошо вместе. Интересы у нас одинаковые. Что еще нужно человеку для счастья?
Возвышенные цели?
Есть ли у меня вообще итоговая цель? Ну, не знаю, какая. Или какие.
Прибить щит к воротам Царьграда, сделать всех счастливыми, протянуть железную дорогу до Владивостока или построить Царствие Божие на Земле?
Нет. Таких целей у меня нет.
У меня, как у того самурая – нет цели, есть только Путь. Путь в будущее. Я просто делаю, что могу.
Fac quod debes, fiat quod fiet.
Делай, что должно, и будь, что будет.
МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВО-ПРЕОБРАЖЕНСКОЕ. ДВОРЕЦ. 12 марта 1744 года
– Доброе утро, Петер.
Слегка, по-утреннему растрепанная и в домашнем платье Лина вплыла в мой кабинет.
– Доброе, мое солнышко. Чаю хочешь?
Поцелуй.
– Хочу.
Прозвучало томно, но, увы, мне, увы. Только чай. Шалунья. Будет так дразнить до самой свадьбы.
Женщины. Никак без вас.
Улыбаюсь.
– Сейчас заварю.
– Чем занят, любимый?
Уже возясь с заваркой волшебного напитка, отвечаю:
– Еду к Матушке сегодня к обеду. Хочу выпросить участок под строительство дворца на холме напротив Боровицких ворот.
Собственно, я имел в виду место, где при моей прошлой жизни стоял дом Пашкова. Его еще нет, но я построю лучше, только длиннее. Почему не выше? Нельзя строить выше башен Кремля ничего, кроме храмов. Храм я тоже построю при дворце, но это отдельный вопрос.
«На закате солнца высоко над городом на каменной террасе одного из самых красивых зданий Москвы… находились двое: Воланд и Азазелло. Они не были видны снизу, с улицы… Но им город был виден почти до самых краев…»[2]
Лина с любопытством рассматривала мои чертежи, точнее, эскизы.
