— Сколько за них?

— По шесть за каждую. Значит, десяток да еще восемь. Возьми еще одну за две, подарок будет. Ты первый, кто у меня что-то купил.

Мирген задумался. Предложение звучало заманчиво: как раз Айрате хватит по два бубенчика в каждую косу, но нет ли подвоха? Почему у этого мастера никто не берет, если он просит недорого, да и вещицы у него на редкость красивые?

— Люди хотят силу, но сами до смерти ее боятся, — проговорил чернявый мастер, и Мирген догадался. Товар у него был не так-то прост. И все-таки любопытство оказалось сильнее страха, и он выложил два золотых тенге за четыре бусины.

— Хорошие ты бубенцы взял, добрые, — улыбнулся мастер. — Не гляди, что они на вид простые. Кто их носить будет, тому всегда помощь придет, где бы он ни был.

Охотник вежливо усмехнулся, завернул покупку в тряпицу и спрятал за пазухой. Конечно, он бы и рад поверить, но разве проверишь? Да и что случится с сестрой, когда она все время в стане, у него на глазах? Немного потоптавшись на месте и не решаясь уйти от такого теплого и манящего лотка, он сделал вид, что разглядывает другие побрякушки, а на самом деле осторожно прикасался к ним и ждал, какая еще отзовется таким же ласковым теплом.

Долго искать не пришлось. Вскоре ему в руки попало тонкое витое колечко из белого золота: оно казалось таким же простым и неказистым, как золотые бубенчики, но, стоило Миргену подержать его в руках, как подмерзшие к вечеру пальцы согрелись, а все мысли из головы, что целый день перекатывались тяжелыми камнями, куда-то исчезли.

— За колечко сколько хочешь? — спросил он.

— Пять.

— А оно что умеет?

— Этого я не знаю, — смутился ювелир. — Ты лучше скажи, хорошее? Все говорят по-разному.

— Думаю, да. Теплое…

Прежде, чем колечко вместе с бусинами скользнуло за полу дэгэла, у Миргена мелькнула мысль о том, что в иссиня-черных косах сестры будет красиво смотреться золото, а худой и бледной руке девушки из пустыни хорошо подойдет светлый металл.

— Я тебя тут раньше не видел, — заметил охотник, расплатившись с мастером. Тот пожал плечами:

— Я не часто сюда прихожу. Только если вижу, что людям помощь нужна. Мои украшения не простые, в них большая сила.

— Где ты взял это золото?

— Среди нас, пхади [3], много охотников, — мастер задумчиво отвел взгляд. — Меня манит золото сильнее всего. Других — аметисты, третьих — алмаз… Тут уж как Небо даст. Камни, что добыты выше, ценятся больше, потому что они сильные. Они осыпаются с Небесного престола и не долетают далеко вниз, лежат там, в горах. Я умею высоко ходить…

— Ты был на Небесном престоле? — воскликнул Мирген. — Но ведь…

— Не был, — покачал головой мастер. — На небо нет дороги живым. Я почти дошел, но меня остановили… Не спеши. Мы еще увидимся.

— Откуда ты знаешь?

— Горы разводят тропинки навсегда и сводят навеки. Друг, которого они дали, никогда не покинет тебя, даже если не будет все время рядом, — ответил мастер странной загадкой и поклонился, сложив руки у груди. — Меня зовут Хагат. [4]

— Мирген, — охотник повторил его почтительный жест и, поблагодарив, пошел подальше от шумной и утомительной ярмарки.

Старик Баджал жил на краю поселка, у самой кромки леса. Прямо за его домом начиналась тайга, и в окно избы заглядывали еловые лапы. Мирген и раньше бывал в гостях у семьи пхади, но в тот вечер его удивило, как тяжело было подходить к дому давних знакомых. Он хорошо знал и сына Баджала, и его жену — красивую, статную белокурую женщину из Ороса, они всегда с охотой принимали его, но теперь словно что-то отталкивало Миргена от этого дома, не пускало внутрь, и чем ближе он подходил, тем сильнее становилось это чувство нарастающей тревоги.

Во дворе было тихо, и от его внимания не ускользнуло: раньше дети радостно бежали навстречу, а сейчас их даже слышно не было. Мастер кожевенных дел открыл ему сам; в доме царила такая же странная тишина, и из-за сумрака по стенам, будто трещины, тянулись черные тени от еловых лап. Неловко переступив с ноги на ногу, Мирген наконец опомнился.

— Амитофо [5], Баджал, — почтительно поклонился по обычаю, сложив руки лодочкой у живота. — А где дети?

— Спят, — тихо ответил мастер, не глядя на него. — Заходи. У меня молоко есть, лепешки.

Вскоре молоко с поджаренными на огне рисовыми лепешками подоспело, и гость устроился за столом. Мастер Баджал сел напротив, и в который раз Мирген невольно отметил, как тот постарел: стал седой, как луна, сильные жилистые руки высохли, вены обвили их темными веревками, в уголки светлых глаз опустились устало и печально.

— А где Янчен? И Нина? Поздно уже…

— Об этом я и хотел с тобой поговорить, — крепко сцепив руки замком, Баджал заговорил негромко, так ни разу и не взглянув на своего гостя. — Их больше нет, сынок.

Белое молоко побежало по глубокой черной трещине. С глухим стуком деревянная плошка упала на пол, но Мирген, забыв об ужине, вскочил:

— Как?..

* * *

[1] Тенге — тюркское, казахское общее название денег. Здесь денежная система вымышленная.

[2] Нойон — тысячник в степном войске.

[3] Пхади — вымышленный народ, который населяет горные районы в Салхитай-Газар. По этническим признакам наиболее близки к тибетцам и шерпам.

[4] Хагат — интерпретация имени Татхагат, одного из имен Будды Шакьямуни, в значении «так приходящий, так уходящий» или «тот, кто вышел за пределы».

[5] Амитофо́ — традиционное приветствие буддистов.

Глава 4

Живая молитва

В то лето в Салхитай-Газар стояла страшная жара. Земля трескалась от зноя, раскаленный воздух дрожал густым маревом, а от камней поднимался пар. От солнца не было спасения — погибали посевы риса и чечевицы, пересыхали ручьи и колодцы, от все выжигающего жара даже мощные, полноводные реки Улай-Су и Учай-Су обмелели так, что ребенок мог легко перейти их вброд. Пустыня Нартай, почувствовав волю, подкрадывалась все глубже в степь, горячим песком высушивая траву и пастбища. От голода умирали сперва овцы, кони и яки, а потом — и люди.

Хан Мандухай и лама [1] Ньяти долго не могли ничего поделать. Каналы, прорытые от русла больших рек, стремительно пересыхали, и слабость самих рек не позволяла наполнить их обратно. Население спасалось в глубине гор, но жить там становилось опасно: из-за стремительного таяния снегов и ледников на поселения обрушивались лавины, потоки камней и грязи, чистейшая ледниковая вода, хорошая для питья, вбирала в себя песок, грязь, умерших животных и становилась непригодной. Тогда же ушел в горы отец Миргена и Айраты: надеясь найти какой-то известный ему особенно драгоценный камень, он исчез навсегда.

Те, кто сумел уйти через высокогорные перевалы в соседнее государство Энитхэг [2], не испугавшись пребывающей там вечной вялотекущей войны, смогли выжить, но вернуться на родину было тяжело: на земле Салхитай-Газар не очень-то жаловали это маленькое, но очень драчливое королевство, впрочем, как и там не с великой радостью принимали беженцев и отказались отпускать их обратно. Кто-то тайно пересек границу, как смог, иные смирились со своей участью чужаков и остались. Выжили еще и те, кто привык выживать: лишения заставляют человека прогнуться под волю природы, и тогда большой ураган ничего не сделает одной травинке.

Хан Мандухай не любил прогибаться. Его главным оружием были лук, стрелы и сила — то величие степного владыки, которого боялись враги и уважали соседи. Он не хотел унижаться и умолять о помощи, но лама Ньяти, духовный владыка великой скромности и смирения, сумел его убедить в необходимости принять помощь, если он хочет не только сохранить Салхитай-Газар под своей властью, но и сохранить его вообще. Скрепя свое дикое сердце, Мандухай обратился к правителю Ороса — небольшого, но крепко стоящего на ногах государства, что раскинулось на северо-западе за Великим озером. Впрочем, Великим в ту пору озеро Халуун назвать было трудно: обнажив каменистые берега, как скелет древнего зверя, оно уползло вниз, в глубокую котловину, и там спасало от изнуряющей засухи свои пресные воды. В то лето его можно было перейти пешком и наполовину переплыть на плоту.