Он смотрел на ее запрокинутое кверху лицо — мягкое, округлое, по цвету кожи намного более смуглое, чем у степных жителей, на гладко зачесанные в низкий узелок иссиня-черные волосы, на красивую накидку, расшитую блестками и поблескивающую в полутьме, — и чувствовал ужасную досаду на себя. Как можно так рассматривать девушку-чужеземку из вражеской страны? Что бы сказала Зурха, увидев, как он на нее пялится, забывая о том, о чем нужно думать все время? Она бы его презирала. И отец, наверное, тоже.
— Ты все время грустишь об отце, да? — вдруг спросила Парвати, не глядя на него.
Мирген вздрогнул, как будто его ударили. И мысль оборвалась.
— Откуда ты…
— Я вижу, — она отвернулась от неба и поправила на плече зеленую накидку. — Ты смотришь на взрослых мужчин так, будто разглядываешь их лица и ищешь кого-то. Я тоже так смотрела, когда отец уходил на войну в первый раз. Думала: вернется или нет?
— Вернулся же.
— Вернулся. Но я тогда поняла: он не мой. Вернее, он мой отец, но он не принадлежит мне. Он принадлежит войне. Я не могу оставить его дома, когда мне захочется. И мама не может. Мы тогда перестали ждать — стали просто жить, а ожидание осталось только в мыслях. Мама делает целебные мази, печет лепешки и шьет сари. Я ей помогаю печь и шить, а еще торгую на рынке, крашу ткань.
Взглянув на ее смуглые руки, Мирген увидел, что ее ладони темны не от горного загара, а от разноцветных красок. Натуральные краски из трав и ягод въедались намертво, и, помня о том, что она возилась с ними почти каждый день, можно было понять, откуда у нее такие руки. Она не обращала внимания на собственную красоту — готова была расстаться с ней ради благополучия семьи, и это вызывало уважение. Айрата бы, наверное, так не смогла… В прошлом. Мирген думал, что нынешняя сестра, какой она стала теперь, ему незнакома.
— Ты ждешь и ищешь слишком давно, — проговорила Парвати. Ее глаза в сумерках казались огромными и черными, как ночное небо, но взгляд был не страшным, а теплым и обволакивающим, как вечернее тепло. — Может быть, ты ищешь не того. Откуда ты знаешь, как он изменился? Жив ли он вовсе? Ты ждешь, что отец придет и жизнь станет прежней, но прежней она не станет. Сколько его не было?
— Шесть лет, — ответил Мирген тихо и глухо. И сам не знал, почему доверил чужой девчонке разговаривать о том, что всегда тщательно оберегал.
— Шесть лет! — изумленно вскрикнула Парвати, и ее глаза сверкнули в неподдельном удивлении. — Да ведь это целая жизнь! За это время мальчик вырастает, учится ходить, говорить, сидеть на коне, натягивать лук. А ты все ждешь. Даже не женился. Как будто ты совсем не можешь жить без него.
— Как тебе не стыдно! — вспыхнул охотник. На короткий миг ему даже показалось, что он может накричать на нее или ударить. — Легко тебе говорить, у тебя и отец, и мать живы-здоровы и любят тебя, как принцессу. А меня сначала не любили, а потом, как отца не стало, и вовсе из рода выгнали. Легко рассуждать о мире из-за каменной стены!
Парвати обхватила колени под струящейся изумрудной накидкой, посмотрела вдаль, задумчиво улыбаясь. В темноте ее глубокие черные глаза поблескивали, как звезды, и, несмотря на то, что он сорвался и нагрубил, она на это будто совсем не обратила внимания, и охотник устыдился: ведь он старше, а значит, должен быть мудрее — но по всему пока что выходило наоборот.
— Прости, — смущенно добавил он, помолчав, и прикоснулся к краю накидки. — Я не то имел в виду.
— Я знаю, — легко улыбнулась Парвати и встала, мягкая теплая ткань выскользнула из-под его руки, и пальцы скользнули в пустоте. — Тебе больно. Больно терять то, о чем ты думал и мечтал столько лет.
Мирген не ответил, а она тихо исчезла в доме.
Ночью он не спал. Спрятался за большими камнями и лежал в траве, подложив руки под голову и глядя на звезды. Они здесь сияли по-другому, чем в степи: крупнее, ярче, ближе, их было много, так много, что все небо покрылось алмазной россыпью. Казалось, протяни руку — и достанешь. В детстве мама рассказывала ему, что со звезд смотрят те, кто ушел на небо и не вернулся… В холодном свете небесных драгоценных камней он искал знакомые образы, но не находил. Все звезды казались одинаковыми — значит, он еще не нашел свою.
Глава 18
Рама Катри
Лето только недавно отступило, унося с собой пестрый цветочный покров и удушливую жару, как в горах уже выпал первый снег. За ночь посеребрив все вокруг, он лежал на бамбуковых и соломенных крышах домов, на каменных ступенях, на ветвях ягодного деревца во дворе Панга — тонкой, почти невесомой пеленой. Город просыпался медленно, нехотя стряхивая с себя ночную дремоту. Далеко внизу, на нижних террасах, уже задымили очаги, тянуло ароматным рисом и запахом поджаренных лепешек. Снег будто накрыл плотным одеялом весь город, отчего звуки слышались, словно обернутые в мягкую шерсть: глухое постукивание посуды, приглушенные голоса и смех, далекий перезвон колокольчиков на храме, которые ветер раскачивал на загнутых крышах.
Мирген стоял во дворе, зябко спрятав руки в рукава дэгэла и вдыхая холодный воздух, и думал о том, как странно устроен мир. Еще неделю назад он и представить не мог, что будет стоять в этом городе, среди чужих скал, и смотреть на снег, который пахнет чужими травами и чужими очагами. Тогда, в степи, зима приходила иначе: ветрами, пронизывающими до костей, жесткой травой, колющейся сквозь войлок, тревожным воем голодных и замерзших волков по ночам. Здесь же снег был мягким, ветер не свистел, успокоившись в долине. Все казалось другим, незнакомым, но не осталось сил даже на то, чтобы горевать: слишком много навалилось за последние несколько дней. Кусок не лез в горло, но он заставлял себя съесть хотя бы пару лепешек и ложку риса, чтобы не умирать с голоду, и раньше всех сбегал из-за стола. Не хотелось видеть, как их привечают враги, слушать, как смеется и без умолку болтает Парвати, не было сил смотреть на сестру и видеть ее опустевший, безразличный взгляд.
Легка на помине, Айрата тоже вскоре вышла из дома, кутаясь в пуховый платок. Левая щека ее блестела от мази, любезно приготовленной Васантой; ожог все еще оставался заметным, но кожа вокруг него посветлела, перестала стягивать, шрамы постепенно сглаживались, и Айрата теперь реже отворачивалась, когда на нее смотрели. Прислонившись к стене под торчащей сверху бамбуковой кровлей, она поуютнее закуталась в платок и посмотрела вверх. На серое небо смотреть было больно: там, за пышными боками облаков, пряталось солнце, и снежок искрился, кружась в мягком воздухе и осыпаясь на землю серебряными иглами.
По щеке Айраты вдруг скатилась слеза, и девушка поспешно вытерла ее рукавом, но Мирген заметил, взял ее за подбородок, чуть приподняв голову.
— Эй, ты чего?
— Ему бы понравилось, — вздохнула Айрата, и ее голос предательски задрожал. — Он любил смотреть, как меняется природа.
— Он видит, — Мирген мягко положил руки ей на плечи. — Ты же знаешь, никто не уходит навсегда. Великий дух Тэнгэр смотрит, как жил человек, какие совершал поступки. Те, кто жил по небесным законам, сразу же вернутся на землю и получат новую, хорошую жизнь. А такого праведника, как он, еще поискать надо — не найдешь.
— У него будет новая жизнь. А у нас — эта, — печально проговорила Айрата. — А вдруг мы никогда больше не встретимся?
— Все бывает… Не зарекайся.
Миргену и самому тяжело дались эти слова. Он тоже страшно тосковал по другу, и первые дни его будто заморозило изнутри — так, что он и думать не мог, и вспоминать не хотел, а теперь, когда первые переживания и страхи отступили, боль и досада нахлынули новой волной. Они тут прохлаждаются, едят сырные лепешки, смотрят на снег и пьют чай со странным вкусом — Аюра нет больше, Зурха где-то во дворце, одна, и не верилось Миргену, что с ней и в самом деле хорошо обращаются. Надо было что-то делать… вот только — что?
