— Он надо мной измывался, прямо гад самый настоящий! Сказал, шо я должна уехать с ним, или убьет, как Таню... — Она заплакала.
— Ну-ну, успокойся, все нормально, пойдем отсюда. — Я обнял ее за плечи, вывел из комнаты. — А где он?
— Та туточки где-то... Все шастал ко мне, угрожал и насиловал... Прямо скотина, а не человек...
Я передернул затвор пистолета, хоть и знал, что мои благодетели предприняли какие-то меры. Но какие? Я вышел из помещения, толкнул соседнюю дверь — закрыто. Прошел дальше, толкнул следующую — она поддалась. Олеся шла за мной, положив ладонь на мое плечо, чтобы не потеряться. Луч фонарика осветил еще одно бетонное помещение и Ковальчука, сидящего на полу. Он громко храпел, а помещение заполнял едкий запах блевотины. Рядом валялись две пустые бутылки из-под водки. Рука бригадира была прикована наручниками к холодной трубе отопления. Да откуда здесь будет тепло?
— Это вы его?..
— Я, я...
А что еще можно было сказать? Не нравилось мне все это. Вот уж не думал, что придется чужие заслуги себе присваивать! А по-другому не получается.
— Напился, скотина! — истерично закричала Олеся.
Пришлось удерживать ее, не то мирно спящему в собственной блевотине Ковальчуку не поздоровилось бы. Она очень хотела, чтобы его морда была похожа на ее лицо, разукрашенное синяками и ссадинами. А еще она хотела сделать омлет из кое-каких его органов, пришлось силой удерживать разъяренную девицу.
Но вот что меня смутило — часы «Роллекс» на руке Ковальчука. Часы покойного Бородулина. Зачем он их нацепил? Чтобы подчеркнуть свою причастность к убийству банкира? Или его напоили и часы надели, чтобы у Габриляна сомнений не было? А какие тут сомнения? Показания Олеси в этой ситуации решают все. Звонил он ей? Звонил. Привез сюда? Привез. Наверное, и «Москвич» стоит где-то неподалеку. Угрожал, насиловал? Даже если будет клясться, что нет, кто ж ему поверит?
— Спокойно, Олеся, все нормально, — сказал я, поглаживая девушку по плечу. — Значит, он тебя похитил?
— Сказал, что надо поехать на новый объект, привез сюда и стал измываться, гадина! Говорил, что будет то же, что и с Танькой...
Она зарыдала, пришлось обнять девушку.
— Олеся, ты знаешь, где мы находимся? Что за район?
— Та откуда ж я знаю? Мы ехали-ехали...
Я тоже не знал. Достал свой сотовый, позвонил Габри-ляну. К счастью, он был на рабочем месте.
— Привет, Карен. Тут у меня есть и Олеся Митькина, и Ковальчук. Приезжай, все остальное они тебе сами расскажут. Правда, Ковальчук в отключке, не думаю, что он придет в себя раньше утра.
— Что?! Как?! — заорал Карен.
— Приезжай, сам увидишь.
— Куда?!
А куда, я и сам не знал.
— Погоди, я не смотрел на названия улиц, разберусь — перезвоню.
Я крепко взял Олесю под руку и повел к своей машине. Мы выехали со двора, и вскоре я остановился у грязной таблички «Улица Кондрашова». Я бы не хотел, чтобы моим именем назвали такую унылую улицу. Перезвонил Габриляну и повернул обратно. Во дворе безжизненного предприятия остановил машину, повернулся к Олесе.
— Он знал, что ты встречалась вчера со мной?
— А то ж не знал! Следил за мной, зараза.
— Утром приказал приехать... ты ничего странного не почувствовала?
— Да что ж тут чувствовать? Он начальник, сказал, значит, надо. Что ж я могу тута сделать?
— Привез сюда, и что?
— Насиловал меня! Сказал, что должна исчезнуть вместе с ним. Он такое вытворял!..
— В извращенной форме?
— Та я даже сказать вам не могу. Убила бы скота!
— Не волнуйся, Олеся, он за все заплатит. Что еще он говорил?
— Что убьет, как и Таньку! И все хлестал водку из горлышка прямо и надо мной измывался!
— Что еще?
— Я сказала, что сделаю все, только пусть не трогает меня. Но он нажрался до потери памяти, сказал, что еще придет и... и все. Больше не пришел. А я сидела и не знала, что и думать...
Она снова заплакала, я обнял ее, гладил рыжие волосы в ожидании Габриляна. И, как ни странно, чувствовал жалость к суровому пану Ковальчуку. Крепко влип мужик.
Когда за бетонными стенами завыли сирены, я вздохнул с облегчением.
Разговор с Габриляном получился довольно-таки нервным. Он сразу стал орать, что я путаюсь под ногами, мешаю работать, и вообще, хана моей лицензии. Так и сказал — «хана». Те, кто привез меня сюда, вежливостью своей достали, а этот грубостью. Ну сколько можно терпеть? Я тоже стал орать, что без меня он бы получил еще один труп, и вообще — работать надо лучше, а не сидеть в кабинете и не читать показания оперативников! Карен совсем разозлился и заорал, что посадит меня в КПЗ и завтра допросит по всей форме, как я тут оказался. И даже приказал омоновцам надеть на меня наручники. Но те не спешили выполнить его приказ, они видели, в каком состоянии девушка, и не скупились на пинки бесчувственному Ковальчуку, волоча его к машине. Я не остался в долгу и сказал, что пусть только попробует. Завтра все газеты напишут о том, как никудышный следователь арестовал того, кто спас девушку. Уж отец позаботится об этом. А послезавтра в Генпрокуратуре задумаются, нужен ли им такой следователь или нет. Тут вмешалась Олеся, подскочила к Карену и закричала:
— Та шо ж вы такое говорите?! Он же ж мне жизнь спас, а вы шо хочете? Та где ж вы были, когда я тута сидела?!
Ее показания, кстати, и в моем вопросе были главными. Карен болезненно поморщился и, взмахнув рукой, закричал:
— A-а, слушай! Иди, Корнилов, отсюда! Иди, надоел! И больше не попадайся мне на глаза!
— Это ты не попадайся мне без санкции на обыск, — сказал я. — Набью морду, как приставучей шпане!
Так мы и расстались. Не совсем по-дружески. Наверное, я виноват, но что поделаешь, если такой вот отдых у меня получился.
Карен обратил наконец-то свое внимание на девушку, а я сел в машину и поехал домой. Кстати, привезли меня в Очаково-Матвеевское — это я понял, когда выехал на Рябиновую. Не так уж и далеко — вероятно, специально кружили по переулкам, чтобы сбить с толку. Ну, сбили, а что дальше? Я должен забыть об этом деле и никого не беспокоить? Почему это их так тревожит? И вообще, кому принадлежит сия маленькая, но непобедимая (пока что) армия? Кудлаеву? Хачонкину? Вдове? Кому из них я наступил на любимую мозоль? Мог — всем, но кто-то испугался больше других и организовал сегодняшнее мероприятие. Понятно, что я имел дело с профессионалами. Они могли быть у Кудлаева, и у Хачонкина. А кто знает, с кем еще знакома любвеобильная вдова?
А если они все сговорились?
Та еще задачка! Но уж теперь придется ее решать, никуда не денешься. Мне чужие заслуги ни к чему.
Дома меня ждали Сырник с Анжеликой и, конечно же, Борька. Малыш бегал по комнате и уже не пугал Анжелику. Немножко они были взбудораженные, в смысле, Сырник и Анжелика, но я ничего другого и не ожидал. Борька занимался своими делами, но, увидев меня, вприпрыжку помчался навстречу, с разбегу прыгнул на ногу, стал карабкаться по джинсам вверх. Я наклонился, взял его на руки, посадил на плечо.
— Соскучился, малыш?
— Надо же, какой маленький, а знает, кто его хозяин, — сказала Анжелика.
— Ну так что там было, Андрей? — спросил Сырник.
— Все нормально. Олеся скоро будет дома, немного пострадала, но до свадьбы заживет. Ковальчук у Габриля-на. Кстати, а что, Лена не приходила?
Они переглянулись, Анжелика опустила глаза.
— Ты понимаешь, Андрюха, я был в туалете...
Я уже понял, что чудеса этого вечера продолжаются.
— И не смог открыть ей дверь?
— Да нет. Анжелка подошла, спросила кто, сказала, что тебя нет. Открыть она, понятно, не могла, боялась. Ну, Ленка разозлилась, сказала что-то такое... Эта в долгу не осталась, в общем, когда я вышел, выяснил, в чем дело, Ленка уже смылась. Обиделась. Я побежал за ней, но не догнал.
— Значит, в туалете был, да?
— Точно тебе говорю!
