— Хачонкин? — спросил я.

— Андрей Владимирович, вы же умный человек. Это было бы слишком простым решением.

— И то правда... Где мы встретимся?

— На Рублевке. За «Кунцевской» первый надземный переход; возле него, с правой стороны, если ехать из центра, я буду вас ждать через полчаса. Надеюсь, успеете собраться?

— Вполне.

— Иного я и не ожидал. Но, Андрей Владимирович, вы должны быть один. Ни ФСБ, ни следователей с ОМОНом, ни вашего напарника. И лучше — без оружия и без фокусов. Если заметим что — просто уйдем. А там дело серьезное, девчонка вряд ли доживет до утра. Понимаете, кто будет виноват в ее гибели?

Я понимал. Я буду виноват, кто же еще?

— Допустим, я выполню ваши требования. А каковы гарантии, что говорю с человеком, который держит слово?

— Оно и есть гарантией. Мое слово. Я никогда не нарушал его и впредь не собираюсь.

— Хорошо бы иметь хотя бы двух свидетелей, которые бы подтвердили это.

— Вы сами станете одним из них. Но мы слишком долго разговариваем. Ваше решение?

Что-то в словах незнакомца заставляло верить ему. Может быть, отсутствие блатного жаргона или уверенность. Ладно, была — не была. Поеду. А что остается делать?

— До встречи, — сказал я.

— Кто это, Андрюха? — спросил Сырник.

— Один знакомый. Короче, так, Олег. Лена придет — накорми, если голодна. Остаешься за хозяина. Анжелику не обижай.

— Какой знакомый? Это Хачонкин? Ты же сам спрашивал. Я прикрою тебя.

— Не надо. Через пару часов вернусь.

— Да кто он такой? Слушай, мне это совсем не нравится.

— Если что — позаботься о Борьке.

— Да пошел ты!..

В комнате я все-таки надел подплечную кобуру и сунул в нее пистолет. Надоело ездить по Москве без оружия. То «Вольво» пристроится в хвост с непонятными целями, то незнакомые люди предлагают встретиться без свидетелей! А я должен сложить руки на животе и верить, что намерения у них добрые.

Перебьются!

Сырник и девушка внимательно смотрели на меня. Девушка — с восторгом, нравился ей мужчина с пистолетом. А Сырник — с опаской. Свой сотовый я положил во внутренний карман куртки.

11

Голубой надземный переход через Рублевку своим правым плечом (если ехать из центра) упирался в темный Суворовский парк. Может, днем по нему и ходили люди — покататься на лыжах в парке, или просто погулять, или заглянуть в магазины на Рублевке, с правой стороны их было больше, но теперь, когда стемнело, особой надобности в этом переходе не было.

Я остановил свою «девятку» неподалеку от выхода и стал ждать. Тихо было здесь, и воздух чистый, свежий. Хорошо, если просто так остановился. Но я не просто так приехал сюда и не чувствовал себя хорошо. Полчаса прошло, но поблизости не было ни машин, ни людей. Вот из перехода выскочила влюбленная парочка, целуясь, направилась вниз, к Малой Филевской. И снова все стихло. Какого черта я здесь делаю? Ведь решил же — надо забыть об этом деле!

Скромная «копейка» не вызывала подозрений, но я все-таки снял пистолет с предохранителя. И, когда она остановилась впритирку к моей машине, выдернул пистолет из кобуры. Но в тот же момент из парка выскочил человек в маске. Я был с оружием, и на меня смотрели стволы — и из «копейки», и с противоположной стороны. Успею выстрелить влево, меня уложат справа. Не стоит и пытаться. Я демонстративно положил пистолет на приборную доску, поднял руки.

Человек в черной маске сел рядом со мной, взял мое оружие и сказал:

— Ну зачем же так, Андрей Владимирович? Мы ведь договаривались.

Это он говорил со мной по телефону.

— Без стволов и без масок, — сказал я. — Вы нарушили договор.

— Это вынужденная мера. Нам не нужно афишировать себя. А вы человек непростой, всякое возможно.

— А если сейчас из кустов выскочит спецназ? Похищение — серьезная статья, да и незаконное хранение оружия — не подарок.

— Мы контролируем ситуацию. Пожалуйста, лягте на пол у заднего сиденья. Так нам будет проще добраться до нужного места. Извините за временное неудобство.

Мог ли я не выполнить его пожелание, если на заднем сиденье уже сидел амбал в маске и дуло пистолета дышало мне прямо в затылок? Но как же он достал меня своей вежливостью, этот козел!

Вы когда-нибудь пробовали лежать на полу «девятки»? Тесно там, сзади на полу. Но теперь в моей машине было трое боевиков. Один, устроившийся на заднем сиденье, напялил на меня лыжную шапочку; двое других, впереди, наверное, сняли свои маски. Дуло пистолета упиралось мне в бок, другое, того, кто сидел на переднем пассажирском сиденье, — в голову. Понятно, что стрелять будут при малейшем шевелении. Я и не шевелился. Хорошо, что тот, кто сидел надо мной, не ставил ноги на меня. Спасибо и за это.

В общем, «лежал он и думал, что жизнь хороша, кому хороша, а кому — ни шиша». Эх, Владимир Семенович! Все вы сказали про нашу жизнь, и так здорово — лучше не придумаешь. Сколько времени вас нет с нами, а живем по вашим песням. Ни слюнявые интеллигентки, ни крутые борзописцы, как ни пытались — а ни хрена подобного не написали. Вот это и есть гениальность. Эталон ее.

Минут тридцать моя машина колесила по улицам Москвы. Ехала не быстро, тормоза не скрипели на поворотах, оно и понятно — чтобы не привлекать внимание постовых. А когда остановились, я мрачно подумал, что самым логическим концом этой истории будет то, что меня завтра утром найдут на обочине в обнимку с Олесей. А я ей так старательно доказывал, что «тихо» убрать меня не смогут!

— Андрей Владимирович, я сдержал свое слово, — негромко сказал тот, кто вел машину. — Здесь вы найдете и девушку, и преступника. Правда, мы позаботились о том, чтобы он не причинил ей вреда. Не люблю, когда убивают красивых девушек.

Мне позволили подняться, сняли с головы чертову шапку. Машина стояла во дворе какого-то заброшенного заводика. Бетонный забор, а впереди — одноэтажное строение.

Может, и останусь живым? Хотелось в это верить. Лица сопровождающих опять скрывали черные маски. Могли бы и не делать этого, во дворе темно было. Тот, что сидел надо мной, выскочил из машины, открыл багажник. Потом открыл заднюю дверцу, бросил мне на колени связку ключей.

— Андрей Владимирович, вот ключи, в корпусе вы найдете то, что я обещал. Пистолет в бардачке, обойма в багажнике. Телефон у вас есть, можете звонить, рапортовать об удаче. И помните о нашей договоренности.

Он резво выскочил из машины, сообщник на переднем сиденье последовал его примеру. Все трое быстренько погрузились в «копейку» и скрылись. Живой, да? Уже хорошо. Я достал из бардачка пистолет, потом извлек из багажника обойму. На переднем пассажирском сиденье лежал электрический фонарик. Да кто они есть, черт возьми, эти благодетели? Не получится ли так, что войду в корпус — а там два трупа, и тут же — вой сирен. Отвечай, Корнилов, ты убил или не ты?

Очень хотелось сесть за руль — и к едрене фене отсюда! Но тогда — за что боролись, вернее, терпели? Я взял фонарик и пошел к мрачному корпусу. Темно там было и тихо. Просторный заводской корпус походил на кладбище, темные станки высились надгробными памятниками. По бокам — подсобные помещения. Четыре железные двери насчитал я.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Я здесь! — послышался истошный женский вопль.

Я узнал голос Олеси. И вправду жива. Уже хорошо.

— Олеся, не волнуйся, я сейчас приду к тебе!

Она была за третьей дверью, если считать справа. Я подошел к ней, дернул за ручку — закрыто. Вспомнил, что мне оставили ключи. Нашел нужный, отпер дверь. В желтом свете фонарика проявилась женская фигура в продранных на коленке джинсах и дубленке. Лицо бледное, с синяками и ссадинами. Она бросилась ко мне, обняла, торопливо забормотала:

— Я так и думала, шо это вы, Андрей Владимирович, спасете меня, так и думала!

— Ты нормально себя чувствуешь, Олеся? — спросил я.

В небольшой комнатушке с зелеными стенами на бетонном полу лежал грязный матрас; вонь стояла невыносимая. Дубленка распахнулась, под ней был черный свитер, вернее, то, что от него осталось.