Гарик разбудил товарища, когда все было готово. Допив остатки браги, оба с жадностью принялись за еду. Пэр почти не отставал от друга — сон пробудил в нем волчий аппетит. Но что-то было ненормальное в том, как он ел: руки машинально чистили картошку, кидали ее в рот, потом следом кидали туда хлеб и сало. Иногда руки ошибались, и все это падало на газету. Взгляд его застыл на ближайшей ели. Гарик не сразу обратил внимание на странное поведение Пэра.

— О чем задумался? Или еще не проснулся?

Пэр как-то странно посмотрел на приятеля, потом слегка провел рукой по воздуху и сказал:

— Не мешай, погоди. Сейчас туман пройдет, все тебе расскажу. Я каждое слово его запомнил, даже запах.

— Чей запах?

— Да этого… как его… Анатаса. Он сейчас сюда приходил.

Теперь уже Гарик удивленно посмотрел на друга.

— Понимаешь, — продолжал Пэр быстро, словно опасаясь, что его попробуют перебить, — я лежал у костра, на пламя смотрел, подремывать начал. Сквозь дремоту мне мечтается: вот приедем домой, возьму бутылочку хорошего коньяка, конфет дорогих — и к Ленке. Она стол соберет, музыку включит. В общем, все как положено. Ленка для меня — всё. Сам знаешь. Так я никогда и никого не любил. Понимаешь, красивая, милая, хозяйка отменная, и какая-то надежность в ней ощущается. Короче говоря, это — мой тыл. Я ее люблю, охраняю. Да, пожалуй, без нее теперь и жить не смогу.

— Знаю, Пэр, ты ведь про нее мне много рассказывал.

— Вот. Вдруг слышу — я еще не спал, — кто-то рядом со мной стоит и смеется. А на меня лень такая навалилась, даже глаза открывать не хочется. Неизвестный посмеялся, а потом очень знакомым голосом говорит: «Домой торопишься? Ну-ну. Борис ваш тоже торопился. Уже и барыш подсчитывал. Век его поганенькой душонке маяться. Даже крест поставить будет некуда». И опять хохот, только уже не веселый, а такой, что мороз пробирает.

Я хотел спросить что-то, хотя бы глаза открыть, увидеть говорящего — и не могу. Сначала не хотел, а теперь не могу. Он закончил смеяться, подошел ко мне, наклонился. До сих пор его запах чувствую, запах перца горького. Говорит: «Это я его забрал от вас. Я так захотел — и он утонул. Не за ноги я его, конечно, втянул в трясину. Сам, дурак, к тому же еще и окривевший от самогона, полез за кепкой. Небольшое внушение, простенький трюк с кочкой — и нет вашего Бори на белом свете. Одним Аспирантом сделалось меньше». Опять жуткий смех. Не догадываешься, кто это был? Анатас. — Пэр прервал свой рассказ.

Вместо ответа Гарик подскочил, приложил свою ладонь к его лбу и тут же затрещал как пулемет:

— У тебя, наверное, температура, точно, газа болотного надышался да ноги промочил. Лоб весь горит. Я думаю, что за бред ты несешь, неужели крыша поехала? Машину-то сможешь вести?

Пэр с силой оттолкнул своего товарища. Тот едва устоял на ногах. Пэр и сам ощущал жар в теле, чувствовал, как глаза его лихорадочно блестят. Не давая Гарику опомниться после толчка, он схватил его за плечи и силой усадил на траву.

— Сиди и молчи, дурень, Со мной все в порядке. Тебе бы такое привиделось, не так бы лоб запылал. Слушай дальше. Чувствую, как он обошел вокруг меня, и вернулся на прежнее место. Мне страшно сделалось. Думаю, со спины хочет напасть. Хотя, впрочем, какая разница, все равно как полено лежу. Вдруг он мне почти что на ухо как заорет: «А ведь ты не веришь! Ни ты, ни твой приятель! Вы ведь из породы неверующих. Ни в Бога, ни в дьявола не верите. И боитесь одну милицию. Ха-ха-ха! Ничего, все впереди у вас. Ты еще увидишь, что-нибудь с твоим дружком приключится. А потом, может, с тобой еще раз встретимся. Раз мы уже виделись. На моем ведь бензинчике к болотцу этому приехали. Теперь вот второй раз. Ну, а Бог, как известно, троицу любит. Вот так-то. А теперь мне пора. До свиданьица». Чувствую, уходит. Вдруг остановился: «Да, забыл вас поблагодарить за то, что привет мой Вольфу передали. Премного благодарен, премного». И смех опять. Теперь такой тонкий, противный, словно козлиное блеяние. Потом — будто туманом все окутало. А проснулся — как выжатый лимон.

Кончив говорить, Пэр обессиленно сел и закурил. Гарик молча смотрел на него. Так они сидели довольно долго. Наконец Гарик поднялся, зачем-то огляделся по сторонам и засмеялся. Смех получился не звонкий, как всегда, а какой-то надтреснутый, словно несся из порванного динамика.

Отсмеявшись, он подошел к Старшему и положил руку на плечо.

— Сон тебе нехороший приснился, дрянной. У меня от такого сна мотор бы, наверное, встал. А все, я тебе уже говорил, нервы. Еще бы, сутки такие сумасшедшие. И Борис прямо на твоих глазах… Но ты держись. Ты ведь почти железный. Тобой можно рельсы к шпалам крепить. Ничего. Домой приедем — напьемся, все пройдет. Я помню, когда маленьким был — лет восемь-девять, — с вечера фильм «Всадник без головы» посмотрел. Вот где ночи ужасов начались. Все казалось, что его руки тянутся ко мне, чтобы посадить на коня и увезти в степь. Я убегаю от него, уворачиваюсь, как могу, а он все ближе и ближе. Один раз все же поймал меня своими холодными руками и повез по степи. Вдруг вижу, а я уже не на коне, а на земле. Передо мной глубокая могила, дна не видно. Он меня туда толкнуть хочет, а оттуда голос такой жуткий, нечеловеческий, как сейчас помню, кричит: «Погоди ты такого малого сюда, рано ему еще, пусть подрастет». И тут все исчезло. Больше я никогда снов не видел. — Гарик на мгновение замолчал. — Нет, видел, в армии, но там другое. Мамка, бывает, приснится, подружка. А теперь мне ни черта не снится, и, как говорится, слава богу. Вообще, я в сны мало верю. Хорошо помню, как нам в школе на анатомии про сны рассказывали. Объяснение им простое: что человека беспокоит больше всего в последние дни, то ему и присниться может. Мозг-то и во сне продолжает работать. Или, например, болен человек, перенапрягся. Тогда ему всякая дребедень в голову лезет. А то, может, от газа болотного. Я вон сам на болоте глюк словил. Ерунда, водка все как рукой снимет. Поехали.

Пэр не спеша поднялся, постоял. Бросив долгий грустный взгляд на своего товарища, он слегка повел головой:

— Ехать так ехать.

На развилке лишь слегка притормозили. Дорога была все такой же отвратительной. Болото то терялось на время за перелеском, то снова проглядывало. Гарик включил «Маячок». Здесь, в лесу, прием был великолепный. Аркаша Укупник распевал когда-то популярный шлягер про Петруху, которому товарищ Сухов пытался объяснить, что Восток — дело тонкое. Водитель раздраженно повернул ручку радиоприемника в обратную сторону.

— Не к месту, — довольно грубо сказал он.

Прошло всего несколько минут, и неожиданно, как бы невзначай, Пэр каким-то не своим голосом спросил:

— Слушай, а может, бросим все эти церковные штучки, ну, просто бросим, как говорится, коту под хвост?

— Как это «коту под хвост»? Ты чего, совсем спятил? — Взгляд Гарика говорил, что эта версия не такая уж неправдоподобная. — Может, их еще назад отвезти? А то лучше сразу к прокурору доставить? Тогда вообще по паре лет всего кинут. А Палыч что? Нет, ты явно не подумав ляпнул. Или точно заболел. Или на болоте отравился. Если не так, то сам здраво рассуди.

Пэр только кхекнул и сильнее нажал на газ. И тут же словил камень колесом. Машину дернуло так, что звякнуло содержимое мешков.

— Да, ты, конечно, Гарик, прав. Что-то со мной сегодня творится непонятное. Вроде — я, а вроде — и не я. Чувствую сам, что временами выхожу из-под контроля. Будто чужая воля навязывается. А иной раз кажется, что не одна, а две, противоположные. И раскачивают они меня из стороны в сторону. И от этого все время муторно-муторно и так, что толком не объяснить. То тоска заедает, то обида непонятная, временами жалость подлая за горло хватает, а то вдруг злоба берет. А все с этой церкви началось. Я еще дома чувствовал, не на то дело идем. И ехать не рвался. Ну, Палыч, конечно, поднажал. Говорит: «Если все в норме будет, «бабки» хорошие дам, не обижу, опыт у тебя, мол, есть». А что за опыт у меня? Музей бомбил, было дело. Частников богатых. Еще дела были. А в храм-то я по жизни второй раз зашел. Нет, третий. Первый раз — крестили младенцем. Второй — как-то по юности Пасху посмотреть заходил. Под «этим» делом, разумеется. Ну, а третий — как грабитель, пособник в убийстве. Я, конечно, в Бога не верю. Может, не так воспитан. Может, просто не задумывался над этим. Да и образование иного профиля получил. Но скажу одно: не нами это создано. Предки наши хоть и без телевизоров жили, а, думаю, не дурнее нас были. Порядочнее — это уж точно. Короче, говорю, нехорошее дело мы сделали, можно сказать — подлое. Про бабку я вообще говорить не хочу. Срамота жуткая вышла. Хоть вроде и не мы ее, а без нашего приезда жила бы еще спокойненько. Да Богу своему молилась. Может, за то и Бориске аукнулось на болоте. Эх, что-то тяжко на душе.