Труп укрыли в подклете, в углу, где хранились цемент, краска и прочие стройматериалы.

Гарик и Борис уже сидели в машине, когда Пэр последний раз окинул взглядом церковь. В каморке сторожа мебель была сдвинута со своего привычного места, тахта измята, на полу валялся вдребезги разбитый аппарат. Еще больший беспорядок был в комнате священника, где в поисках денег и драгоценностей все буквально перевернули вверх дном. Печальное зрелище представлял иконостас. Левая его часть была разломана. Обломки тябла валялись на полу вперемешку с разбитыми киотами. Уцелевшая часть иконостаса пугала своими темными, будто выбитыми, глазницами. На побеленных стенах то там, то здесь сиротливо торчали крюки — немые свидетели человеческого греха. Пол был затоптан, заплеван, закидан окурками и жжеными спичками, словно в пивном шалмане.

Пэр выключил свет в каморке и стал гасить недогоревшие свечи. Вдруг он остановился. Ему показалось, что в церкви он не один. Машинально нащупал в кармане пистолет. Огляделся. Незатушенные свечи высветили в полумраке лики святых, Богородицы и, прямо перед ним, лик Спасителя. Они смотрели на него. Вот Серафим Саровский, в которого еще недавно Гарик пустил струю табачного дыма, казалось, слегка отвернув голову от медведя, пристально глядит в его 54 сторону. Пэр отшатнулся. Богородица с младенцем Иисусом, наклонив голову, жалобно смотрит мутными от слез глазами в лицо бандиту. Георгий Победоносец, повергший Змия, грозно сотрясает копьем. Святые Лука, Николай, Матфей глядят на разбитый иконостас и человека, сотворившего это. И тот невольно взглянул на результат своих дел. Снова перед ним лик Спасителя. Его тяжелый и грустный взгляд буквально пригвоздил Пэра к месту. Он почувствовал, как ноги стали наливаться чугуном, тело одеревенело. Ему сделалось жутко. Хотелось закричать, сорваться с места и — скорей в машину. Вместо этого — леденящий и обжигающий одновременно, парализующий мозг взгляд. Стали подкашиваться колени. Еще мгновение — и он бы опустился на них. Тут тишину нарушил какой-то шум. Пэр очнулся от забытья. Выпрямившись, прислушался. Шум доносился из подклета, куда недавно спрятали тело старухи. Вот что-то процокало по полу, послышались какие-то шорохи, возня. Выхватив из кармана пистолет, Пэр стал пятиться к двери. «Бабка жива, — пронеслось у него в голове, — был только обморок, глубокий обморок. Торопились, пульс толком не прощупали. Но все равно надо взглянуть». Немного приободрившись, он уверенно подошел к двери, ведущей в подклет. Открыл ее и стал спускаться. Однако с каждой новой ступенькой его шаги делались все неуверенней, словно он боялся оступиться в полумраке. «А вдруг…» — мелькнула мысль. Рука машинально вытащила пистолет. Осталось повернуть за угол. Пэр ясно услышал, как стучит сердце. То ли от подвальной сырости, то ли от чего другого его стало лихорадить. Наконец, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, он втолкнул себя в подклет. Бабка лежала так же или почти так же, как и полчаса назад. Ему, правда, показалось, что мешки с цементом и банки с краской были раздвинуты по сторонам, как будто трупу стало тесно. На мгновение фонарь потух. Пэр постучал по нему пистолетом. Свет снова появился. Он направил луч на бабку. И отшатнулся. Фонарь выпал из руки и покатился по полу. Не одухотворенное своей добротой и верой, хотя и мертвое лицо, а дикий оскал безгубого рта и пустые глазницы высветил луч. На ощупь Пэр бросился к лестнице. Что-то мягкое попало ему под ногу и кинулось с писком в сторону. Лишь очутившись на улице, он спрятал в карман пистолет и трясущейся рукой достал пачку сигарет.

— Что так долго, хотели уже искать идти, — проворчал Гарик.

Пэр молча глянул на часы. Время было около четырех.

Глава 4

Ребята жгли печку, поэтому в салоне было тепло и уютно. Это приятно расслабляло. Машина медленно, переваливаясь с колеса на колесо по буграм «тракторной» дороги, проплывала мимо частных покосов. Деревня осталась за поворотом. Боря-Аспирант почти сразу задремал, удобно устроившись на заднем сиденье, и даже слегка похрапывал. Пэр и Гарик молча глядели на дорогу, лишь изредка перебрасываясь отдельными фразами. Вскоре выехали на щебенку. Пэр прибавил газу.

— Пал Палыч будет доволен рейсом? — как бы мимоходом задал вопрос Гарик.

— Должен. Считать — не мое ремесло, но, думаю, немало «баксов» сегодня «подкосили». Если наш профессор не соврал, то две-три иконки стоящие. Но там у Палыча и другие оценщики есть, посмотрят. Вон и ты побрякушек два мешка насобирал. Серебро, позолоту он армяшкам сплавит. Золотишко там, какое попадется, камушки — ювелиру своему. Есть у него один жидок на седьмой линии. Что по антиквариату стоящее — тоже по дружкам пихнет. У него по всему бывшему Союзу связи налажены.

— А за труды как?

Пэр ответил не сразу. Затянувшись сигаретой, он сам задал вопрос:

— Ты со мной у Палыча дела делал?

— Делал.

— Был обижен?

— Вроде нет.

— Ну, и сейчас не будешь. Будет тебе нормальный процент. Здесь еще за риск надбавка идет.

— А что скажет он насчет бабки?

— Это моя забота. Вернее, этого козла, — Пэр кивнул головой назад. — Я его брать не хотел. Шеф велел. Кстати, ты его откуда знаешь?

— Лет шесть-семь назад я мелкой торговлей занимался. И с ним тоже работал. Тогда я в Гепе^[1] учился, а он — в институте. Потом с армии пришел, встречались иногда. Ну, тары-бары, дел общих не было. Тут у нас с тобой завязка получилась. Весной ты меня шефу представил. Смотрю, и Аспирант вокруг него трется. Палыч его раньше подобрал.

— До вчерашнего дня я знал его только наглядно и много от этого не потерял, — Пэр усмехнулся. — Кличка у него почетная. Он и впрямь учился?

— Его так ребята с Гавани прозвали, когда он в аспирантуру поступил. Год проучился, бросил. Спутался с одной крутой теткой, сам понимаешь, деньги нужны были. Ну, а прозвище так и осталось.

— Ясно, — немного рассеянно пробормотал Пэр.

Разговор как-то сам собой угас. Какие-то мысли, по-видимому, не очень приятные, одолевали Старшего.

— Слушай, Гарик, — неожиданно возобновил разговор Пэр, — ты меня знаешь года два?

— Ну да, наверно.

— Дела были серьезные?

— Были.

— Вспомни, хоть раз я труханул?

— Что ты, Пэр! Мне всегда казалось, что ты из железа сделан.

— Вот. Меня за это самое Пал Палыч и прозвал «Пэром». «Ты, — говорил он мне, — будто английский пэр, выдержан и хладнокровен». Это в Англии особо знатных людей так называют.

— На имя твое смахивает.

— Вроде немного есть. Ну, мне Пэр — так Пэр, как в пословице: «Хоть горшком назови…» Так вот, отвлекись маленько, я ведь в свои тридцать пять немало повидал, сам знаешь. В Афган попал — только девятнадцать исполнилось. Полтора года стрелком на бэтээре откатал. Всего насмотрелся. Пашку-водителя раненого из горящей машины вытаскивал. Сам контужен был. Да и «духов» положил. Сколько положил — не знаю, но что положил — это точно. Даже медальку прицепили на дембель. И потом Петра Владимировича жизнь покрутила. По сто третьей четыре года мотанул. Пять было, да по амнистии вышел. «Чебурека» на тот свет отправил. Потому и кинули в зону.

— Знаю, ты как-то про это уже говорил.

— Вот. У Палыча пока работаю, дел лихих немало было. Кое-какие вместе с тобой проворачивали. А сейчас вот рулю баранку, а на душе как-то тошно, муторно. Вроде предчувствие какое-то дурное или боязнь непонятная. Короче, слушай, что я тебе сейчас расскажу.

Пэр кратко поведал о том, что произошло с ним на кладбище и потом, у церкви. Окончив рассказ, он, немного помедлив, не очень уверенно спросил:

— Что скажешь? Ведь первый раз такая чертовщина приключилась.

Гарик, уже слегка задремавший, зевнул и неопределенно заметил:

— Нервы. Дорога трудная. Погода скотская. Аспирант, конечно, перестарался, да. Но ничего, все нормально будет. Ты только не расслабляйся, плюнь на все.

Пэр хотел было еще что-то сказать, но непредвиденное обстоятельство отвлекло его. Лес неожиданно кончился, дорога шла по лугу, а с левой стороны вдалеке засветились несколько огоньков. Водитель остановил машину.