— Я струсил, Заки Амирович, — дрожащим голосом заговорил Володин. — Я вас предал… Я трус и негодяй…
— Брось, Миша, никто из нас не знает, как поведет себя в сложной обстановке. Может быть, завтра я испугаюсь…
— Вы — нет… А я никого никогда не защитил, не спас, не сделал счастливым…
Валид-Хан закурил папиросу, потом сказал:
— Миша, брось думать о человечестве. Найди одну женщину и сделай ее счастливой. Одну… Больше не надо…
Вставало солнце. Первые катера начали свой быстрый бег по заливу. Поселок еще спал.
Народ и автомобильные пробки; перед тобой спокойно течет толпа; гогочут бандиты в костюмах «Адидас» и в громадных кроссовках; босой нищий нанаец с суровым бесстрастным лицом; женщины, однообразно, как солдаты, упакованные в китайскую одежду; получившие увольнительные матросы; целый ворох китайцев; местная красавица лет двадцати трех, идущая упругим шагом, подгоняемая восхищенными взглядами мужчин; ее округлые бедра плавно покачиваются, наводя тебя на грешные мысли; ты слышишь обращенные к ней изысканнейшие возгласы владивостокского мужского люда, знающего толк в галантных ухаживаниях за женщиной и во всякого рода комплиментах — эй, красотка, пошли коньяк жрать; эй, может трахнемся; перед ней останавливается иномарка, за рулем питекантропообразный мужчина, он в полном порядке — машина, огромный перстень на волосатой лапе и особый владивостокский независимый взгляд человека, уже побывавшего на автомобильной свалке в Иокогаме, что-то бормочет, сейчас пустит слюну себе на куртку; она делает вид, что не слышит, а может и в самом деле не слышит; появляется трамвай, она спешит к нему; порыв ветра отбрасывает полу ее платья, видны белые трусики, она поправляет платье; над Владиком солнце и дождь; ты бежишь за ней к трамваю; куда9 зачем? трепаться с молодой красавицей, наплевав на время и погоду, рассказывать ей о Ленинграде и Москве, Маврикии и Сейшелах, своих творческих взглядах и цветовых пятнах Клода Моне, Кортасаре и Гинзбурге; у входной двери ревет и беснуется толпа; кто-то сильно бьет тебя под ребро, но на ногах устоять тебе удается; летят оборванные пуговицы, слышны вопли и проклятья; в жестокой силовой борьбе ты проникаешь в салон и теряешь прекрасную незнакомку из вида, но замечаешь ее у средней двери; кажется, что она улыбается тебе; гнусавый голос из репродуктора объявляет: «Держимся крепенько, трогаем!»; ты машешь ей рукой, она удивляется, но не отворачивается; письмо надо отнести в «Дальпресс», но красавица смотрит на тебя, и «Дальпресс» может подождать; но на «Дальпрессе» она, к твоей радости, выходит, и ты идешь за ней; она в «Дальпресс», и ты тоже; она — в редакцию «Конкурента», и ты — туда же; это она, вручу письмо ей лично; она выходит; вам письмо; голубчик, а почему же не в офис? это личное; ну что вы, я не даю подобных объявлений, у меня есть друг, у меня все хорошо; судя по вашей короткой юбке и трусикам, которые, простите, ничего не прикрывают, вы нуждаетесь во внимании мужчин; да у меня совсем другое объявление, я от строительной фирмы, да отстаньте, голубчик; не отпускать, говорить, говорить и смотреть ей в глаза; мы мешаем проходить людям; пустите; вы на машине? нет у тебя никакой машины, но с важным видом врешь, что она в ремонте, что-то с трансмиссией; посмотрите мою, что-то с ней не так; над Владиком солнце и дождь; ты идёшь за ней смотреть машину; у нее длинные ноги и красивая грудь; островная грязь, вонючие матросы, недовольство начальства и семейные передряги позади — впереди несколько часов радости.
— Что это было?
— Конечно же, свечи.
— Поменял?
— Точно так.
— А где взял?
— У тебя в багажничке. У тебя хороший запас.
— Обо мне заботится мой друг.
— Хороший друг. Но я буду лучше. Я чище и добрее него.
— О-ё-ёй!.. Ты же его не знаешь…
— Я знаю тебя.
— Откуда?
— Знаю, и всё. Давно-давно знаю.
— А я тебя что-то не помню…
— Естественно, мы жили в разных городах.
— В каких?
— Я в Москве и в Питере, ты здесь.
— А откуда же ты тогда можешь меня знать?
— Это не очень важно. Не акцентируй на этом внимания. Ты являлась мне в снах. Куда едем?
— Мне надо на работу.
— Я с тобой.
— Это с какой такой радости?
— Я тебя люблю и хочу быть с тобой. Ты должна проявить милосердие и не гнать беззаветно влюбленного в тебя человека.
— Экий ты шустрый!
— Я не шустрый. Я совсем не шустрый, к сожалению. Если бы я был шустрый, я бы уже давно женился на тебе, у нас уже было бы трое детей, мы жили бы в Сиднее, и у меня был бы свой бизнес.
— Мой друг обещал свозить меня в Америку…
— Врет!
— Не врет! И вообще, вали отсюда!
— Не врет, не врет. Я просто ревную.
— Нет у тебя такого права.
— Нет, но скоро будет.
— Не будет!
— Будет!
— Не будет!
— Будет! И вообще поехали, тебе нужно на работу. Я поеду с тобой. Я не буду хватать тебя за грудь или за коленки, или целовать в шею; я просто буду предупреждать тебя об опасности. Со мной тебе будет спокойнее.
— Что это играет?
— Это «Роллинг Стоунз». Песня называется «Маленький помощник мамы».
— Не знаю таких.
— Я догадался. Ты знаешь «На-на», Хлебникову и «Иванушек».
— Да, они мне нравятся…
— «Роллинги» вместе с «Битлами» в свое время создали такой интеллектуальный запас в рок-музыке, который, несмотря на все старания по дебилизации мира, не исчерпан до сих пор.
— Умный ты…
— Умный…
— А чего небогатый?
— А зачем интеллигентному человеку деньги? Он живет космосом, вечностью и любовью.
— Для любви нужно много денег.
— Для любви — нет.
— Смотри, какая авария!
— Будь осторожна, любимая.
— Приехали, выгребайся.
— Я тебя подожду.
— Я надолго.
— Я буду ждать…
Рассыльный разбудил прапорщика Чухлова в шесть утра.
— Приказано сей же час прибыть к командиру полка! — завопил он в раскрытое прапорщиком окно.
Чухлов загрустил. Посещение кабинета командира всегда означало неприятность. Офицеры задерживались у двери перед зеркалом, чтобы оправить китель и прическу, стараясь оттянуть разговор. Потом, набрав побольше воздуха, как при нырянии, входили. А потом выходили оттуда, растерзанные и помятые.
А тут такой ранний вызов.
Чухлов припустил в полк.
У входа в экипаж он встретил дежурного — Давыдова. Давыдов прохаживался перед воротами экипажа, жмурился на солнце и покрикивал на приборщиков территории. Увидев Чухлова, он закричал:
— Слыхал, что ночью было? Валид-Хан, Степанов, Лигунов…
— Знаю, видел, — отмахнулся Чухлов. — Чего командиру надо?
— У него спроси.
Чухлов побежал дальше. Командир экипажа нервно прохаживался перед штабом. Четким строевым шагом Чухлов подошел к нему, поднес руку к фуражке и собрался доложить о прибытии, но Романовский не стал тратить на это время. Он схватил прапорщика за рукав и потащил в свой кабинет. Командир бросил Чухлова за свой стол, в свое кресло, и подбежал к сейфу, достал оттуда пачку бумаг и бросил их на стол перед Чухловым.
— Все документы на Степанова! Пиши дознание! Живо!
Потом Романовский подошел к двери кабинета и оттуда скомандовал:
— Работать быстро! Никуда не выходить! Ссать в ведро! Закончишь — постучишь!
Дверь закрылась, Чухлов остался один.
Задание было важным. Чухлов был горд тем, что командир поручил дознание именно ему.
Прапорщик стал читать разложенные перед ним доносы, рапорты, докладные. Сначала он пытался запомнить новые для себя удачные обороты, дабы потом использовать их самому; даже пытался что-то конспектировать. Но потом понял, что не успевает это сделать, и стал просто вдумчиво читать все подряд.
Наступил момент, когда Чухлов с особым удовольствием почувствовал, что дознание закончено. Оставалось выразить его официальным языком рапорта, подтвердив свою верность присяге, Родине и командиру.
