— Эх, Семен, — заговорил штабс-капитан, — ты читаешь, по моему требованию, книги великих мыслителей, а по-прежнему остаешься такой же дубиной. Поверь уж мне, старому цинику, что любовь есть. Когда ты доживешь до моих лет, заведешь жену, хозяйство и выводок детей, то поймешь, что любовь есть. У тебя будут женщины, будет секс. К тридцати ты забудешь их имена и лица, но свою любовь ты будешь помнить до конца жизни. Ты никогда не забудешь, как, проиграв решающий бой Большого петербургского турнира, ты, важный кадет, идешь по Литейному, пряча от прохожих заплаканное лицо, влюбленная в тебя барышня вдруг встретит тебя и, бросив кандидатов в женихи и свою строгую маменьку, будет тебя провожать до дому, гладить по взъерошенным волосам и целовать заплаканные глаза. Это, дружок, ты не забудешь до конца жизни.
Валид-Хан стал опять вспоминать, как они со Степановым ушли из гримерки, оставив счастливого соперника наедине с Виолеттой, а потом сидели в ресторане, пили коньяк.
— Она меня бросила, — пьяно сожалел штабс-капитан. — Сожгла дотла, выжгла всё внутри меня, а потом просто безжалостно выбросила.
— С какой целью вы вели свои отношения столько лет? — не верил ему Степанов. — Я глубоко убежден, что для людей существует только один смысл вести такие отношения — с целью создания семьи. А раз так, то обе стороны должны это хорошо понимать, равно как и свою ответственность и за происходящее, и за другого человека…
— Когда она появилась в моей жизни, я был красив и богат. А сейчас я не так молод и совсем не богат…
— Если отношения серьезные, то люди совершают помолвку. Это означает и для людей, и для окружающих, что у них самые серьезные намерения. А если таких серьезных намерений нет — не за чем и встречаться, тем более в течение многих лет.
— Она оттолкнула меня — на этот раз навсегда. Что самое страшное, я всё понимаю. Понимаю, что она права.
— Вы не хотели создать семью. А у нее были серьезные намерения. Вы не были и не станете ее опорой…
— Я — банкрот. Я пуст. Я хочу валяться пьяным в луже на обочине дороги и смотреть на звезды…
— А еще можно пройти в рубище по площади… — пошутил Степанов.
— И громко читать при этом стихи, — продолжил его мысль Валид-Хан.
— А еще можно уйти в народ…
— Или в монастырь…
— Или завести огород на дальней сопке…
— Или пойти в Тибет босиком…
Валид-Хан отогнал воспоминания и снова стал наставлять денщика:
— И даже позже, когда ты совершенно отупеешь от нищеты и тяжелого неблагодарного труда, даже тогда тебе будет сниться твоя первая любовь, а, проснувшись, ты будешь искать что-то, как заядлый курильщик ищет ночью куда-то запропастившуюся последнюю папиросу, не ведая, что ищешь ушедшую любовь. Не ищи, голубчик, не найдешь.
Штабс-капитан приподнялся и отрывисто и резко, хотя и негромко, скомандовал денщику:
— Смирно!
Сенька вытянул руки по швам, а Валид-Хан достал перо, бумагу и быстро написал записку. Тем же строгим голосом обратился к денщику:
— Слушай, бестолочь, внимательно. Способен пострадать за царя и отечество?
— Так точно, вашбродь!
— В таком случае сейчас же незамедлительно снесешь записку. После этого в срок до завтрашней водки доложишь мне всю информацию о Лигунове и бандите. Понял, стоерос? Всю! Кто, когда, зачем, почему и так далее. Проанализирую информацию я сам. Шагом арш!
Сенька поплелся к Степанову, проклиная дождь и хозяев жизни. У крыльца квартиры Степанова под навесом он зажег спичку и, не в силах сдержать любопытство, записку прочитал. Она оказалась не очень интересной и содержала примерно то, что Сенька и предполагал: «Степанов, не ввязывайтесь в дело Лигунова. Вам не простят, уж очень повод хорош. В какой бы ипостаси вы бы не вступили в контакт с Мишкой Волком — спросите ли вы случайно у него время, защитите ли от него ночного прохожего, — вас все равно обвинят в соучастии действиям его банды. До меня дошел слух, что его подручные убили корову двоюродной племянницы жены градоначальника. А это уже попахивает террористическими действиями против представителей власти. Мишка откупился, но где-то в недрах Охранного отделения пометочка осталась. Берегите себя, сидите дома. В конце концов, половина дел на флоте не делается, а половина делается сама по себе, обойдутся и без вас. Абсолютный дух да пребудет с нами. Шустове — кий коньяк очень хорош».
К вечеру следующего дня выяснилось, что ротмистр Лигунов действительно привез заезжую петербургскую певичку из ресторана «Золотой Рог» со странным именем Виолетта и собирается венчаться с нею, чему очень воспротивился знаменитый Мишка Волк, глава мафии большого порта. Лигунов был обречен. Что было делать бедному ротмистру? Упасть на колени перед полковым командиром, умолить его выдать пистолет и патроны, а затем, написав завещание, вооружившись, всю ночь вглядываться в темные окна, утирать со лба холодный пот и креститься, ожидая Мишкиных бандитов? Слабость этого варианта Валид-Хан с завидной легкостью доказал Степанову, не прибегая ни к теории игр, ни к опыту Бисмарка. Действительно, какой же командир пойдет на чрезвычайное происшествие, весьма губительное для карьеры.
— Но как же, как же, — горячился Степанов, — каков бы он ни был этот Лигунов, но это же гибель личного состава, потери вне боевой обстановки, и так далее. Однако это не менее губительно для командирской карьеры?
Но Валид-Хан только с взрослой снисходительностью смотрел на Степанова. Столь же легко отверг он и другие варианты: помощь полковых офицеров («свой сюртук ближе к телу»), матросскую оборону («чрезвычайное происшествие, весьма губительное, да и нужен он больно матросам»), обращение к властям («городовой один на весь остров, труслив, собака»).
Лигунов был обречен. Все это знали. По всей видимости, знал это и он сам. Но почему-то никто об этом не говорил, и в вечерние планы господ офицеров не вносилось никаких корректив. Да и правильно. Действительно, и сюртук свой ближе, и городовой один и… В общем, смотри выше.
Один Валид-Хан повел себя весьма странно. Нет, поначалу все шло как обычно. Погоняв Сеньку по основам мировоззрения Ницше и выдав ему за мировоззренческие успехи рубль, штабс-капитан велел тщательно сей же час приготовить фрак и цилиндр. Но после этого все пошло вкривь и вкось. Вместо того чтобы налить себе рюмочку коньяку, выпить и закусить, Валид-Хан извлек из-под кровати две весьма запыленные пудовые гири и в течение часа мучил свое тело японской гимнастикой. Изрядно пропотев и проделав несколько движений английского бокса, он с величайшей тщательностью соскреб щетину и отправился в баньку.
Через час штабс-капитан во фраке, цилиндре, с букетом роз вышел из дому. Его вид придавал бодрости и навевал воспоминания. Молоды же мы были и красивы! И весь мир был у наших ног. И Петербург всеми своими окнами-гляделками взирал только на нас! И каких женщин мы любили, и какие женщины любили нас. Оркестр на Невском играет для нас, еврей портной изгибается в поклоне нам, барышни на выданье из лучших семей затягивают потуже корсеты на своих не всегда гибких талиях — для нас, царский смотр на Дворцовой — только для нас. И все улыбаются нам и бросают завистливые взгляды нам вслед. Бриллиант кокотке, рубль городовому, пятак дворнику — каждому свое, все имеют свою цену, всем хорошо, все счастливы, вселенная вертится как надо и только вокруг нас. Не надо только смотреть себе под ноги на оступившихся и безногих калек, от этого портится выправка. И плевать, что ты только пятнадцатый сын бухарского эмира, и папаша в лицо-то тебя не помнит, и бухарское ханство тебе не светит. Ну его, это бухарское ханство, лежащее в жаре, дикости, говорящее на своем языке и смертью казнящее рублевых должников на Регистане. Впереди Париж, Лондон, Гамбург.
Но Петербурга уже нет, а в Гамбурге никогда не был. И папашу зарубили кривым ятаганом неведомые злодеи. И за окном не Фонтанка, а только темный лес да мрачные сопки, и не бриллиантовые кокотки, а деревенские девки развлекают тебя; любви нет, молодости нет, секс неизыскан, озорства пошлы. Ничего нет. Грустно.
