Изваляться в росе нагишом,

Провопить ей вакхический гимн,

Исступленно грозить палашом

Всем врагам — и своим, и чужим.

А потом стать спокойней, мудрей,

Позабыть сквернословную быль,

И на скрипочке старой своей

Поиграть тихо «Звездную пыль».

Заиграет, заплачет свирель,

И придет всем владеющий Пан.

Он расспросит тебя о любви,

Выпьет доброго пива стакан:

«Ведь неправда, что время ушло,

Наши чресла способны на бой».

В сопках ночью вдруг стало светло,

В ноябре потянуло весной.

Унесись тихо мыслью своей

В Петербурга заснеженный рай,

Грустно слушай осеннюю песнь

И Кармайкла тихонько играй.

Потом они пошли на берег моря (естественно, с бутылкой и краюхой хлеба). Солнце к тому времени клонилось к закату, собираясь спрятаться за чахлые строения на мысе Бобкова, и задумчиво висело где-то на уровне трубы кирпичного завода. Море было синим и блистало, небо — голубым, а земля — зеленой. Было жарко. Валид-Хан и Степанов лениво сидели на песке, так же лениво болтали и смотрели на стоящие на рейде корабли. Иногда штабс-капитан вскакивал и поднимал руки вверх, как будто сдаваясь, прося при этом дозволения покаяться в грехах публично. Степанов тут же останавливал его, сообщая, что он не из контрразведки и не из охранного отделения, а покаяние, как и любовь, — дело весьма интимное, и в публичном акте покаяния есть что-то неприличное. Валид-Хан соглашался и присаживался на песок.

Мимо проходили самого разного рода люди. С катера, прибывшего из города, возвращались по своим домам обыватели. Они тащили на своих могучих плечах самую разную поклажу — продукты, водку, мануфактуру, пакеты с битым стеклом, клочья бумаги и мотки проволоки. Их ноги стесняла узкая парадная «господская» обувь, поседевшие на суровых ветрах головы оскверняли шляпы самых разных фасонов, неопределенного цвета спитые лица с сизыми носами странно контрастировали с крупными чистыми воротниками роскошных рубах. Женщины были в кринолинах моды семнадцатого века, им было страшно тяжело, но они не сдавались и упрямо брели по песку, волоча за собой упиравшихся, рвущихся к воде детей. Какая-то селянка неопределенного возраста подошла к Валид-Хану и, назвав его «заинькой» и намекая на какие-то давнее знакомство, сообщила, что сгорает от любви. Она предложила заняться любовью немедленно, но штабс-капитан вежливо отказался, и женщина не стала настаивать, только выпила немного коньяку из рюмки, вероятно специально для этой цели приготовленной Валид-Ханом.

Пробежали два человека в черных балахонах и масках; они истошно вопили и размахивали кривыми ятаганами. Степанов пожалел, что не взял с собой оружия, и испуганно спросил штабс-капитана о том, кто это такие. «А, — отмахнулся тот, — Давыдов с фон Лером в «ниндзя» играют».

— Как? — удивился Степанов — Но им, по-моему, уже слишком много лет, чтобы играть в войну.

— Ерунда, — снова отмахнулся Валид-Хан.

Прошел мужчина с огромной рыбиной в вытянутых руках. Он хотел подарить ее офицерам, выпил коньяку и ушел, а рыбину оставить забыл. Потом подошел мужчина в домотканой рубахе и сделал важное научное открытие: на острове много дубов, на них растут желуди, следовательно, будущее острова — в свиноводстве. Валид-Хан налил и ему.

Все эти люди исчезли у Степанова и Валид-Хана за спиной. Куда они пропадали, смотреть было неинтересно, да и незачем.

Бутылка опустела, день кончился. Бережно поддерживая друг друга, штабс-капитан и прапорщик встали, обернулись и очень удивились. За то время, что они общались, за их спинами собралась преогромная толпа людей, которая молча глядела на них, выпучив глаза и раззявив рты. Фон Лер с Давыдовым, крепко ругаясь и угрожая ятаганами, пытались выстроить эту толпу в колонну по восемь, но все их попытки успеха не приносили. Люди из задних рядов рвались вперед, чтобы лучше разглядеть происходящее, ряды передних держались стойко.

Степанов, сегодня уже в который раз, удивился, а Валид-Хан обратился к толпе:

— Ну, что, ребята, о чем толкуем?

Толпа молчала и угрюмо надвигалась.

Тогда Валид-Хан заговорил о поэзии. Он говорил хорошо, страстно и нетерпеливо, и язык его при этом почти не заплетался. Он говорил о том, что поэзия — это не рифмованные сообщения о найденных деньгах и постиранном белье, а целый мир образов и метафор. О том, что поэзия делает человека чище и добрее и вообще будит в нем лучшие человеческие качества, тогда как пьянство их губит. Он с завидной легкостью цитировал Брюона, Д'Аннунцио, Пушкина, Мореаса и, увлекшись, донес до благодарных слушателей, что только поэзия помогла Сантос-Дюмону подняться в воздух. Он говорил о поисках формы и чувстве прекрасного. А в заключение тут же сымпровизировал свое:

Вот и вечер, над островом блещет луна,

Освещая плоды мирозданья.

В этом райском краю мудра жизни волна,

Позабыты все цепи страданья.

Распахнув на ходу книги давних веков

И Вольтера клеймя лизоблюдом,

Кавалеры во фраках ведут в хлевы быков —

Дорогих куртизанок причуды.

И отринув натуру, без нимбов и митр

Живописцы болтают о цвете,

А потом, прокляв все, не жалея палитр

За очки убивают гвардейца.

Неприметно оправив манжеты свои,

Сэр Семен, интеллектом блистая,

Говорит об уроках прошедшей войны,

С двух фрейлин одежды срывая.

Под балконом орет гениальный поэт,

Пьяный вдрызг от любви к бедной даме,

И читает в ночи свой последний сонет,

Описав, что в ней щупал руками.

Ночь, под островом плещет волна,

Недра скрыв океанов глубоких.

Как прекрасна, Создатель, Карма моя —

Средь людей жить и мыслей высоких.

Люди в толпе молчали и только шевелились сильней, вероятно выискивая по сторонам и кавалеров во фраках, и живописцев, и сэра Семена, и поэта, и фрейлин. Валид-Хан топнул ногой и хотел было вернуться к мысли о том, что поэзия — не рифмованное сообщение, но махнул рукой и, передумав, внезапно закричал:

— Ребята! К Немакиной в лавку мануфактуру завезли!

Толпа мгновенно сломалась, люди бросились к лавке, истошно голося и занимая на ходу очередь. Путь домой был свободен, чем Степанов и Валид-Хан не преминули воспользоваться.

Дома Попова ждало неприятное открытие. За время его отсутствия кто-то выбил окно, влез в дом и устроил форменный погром. Все было разбросано по полу, воры что-то искали. Андрюша бросился проверять, что взяли. Телевизор, музыкальный центр и кожаная куртка были на месте, и Попов успокоился. Он сбегал в сарай, притащил два листа фанеры и забил злосчастное окно.