Замполит полка, где сейчас служил Попов, был невредный мужик, но все же его идеологическая ортодоксальность была его самым главным оружием. Все публичные выступления он произносил, держа в руке какую-нибудь важную руководящую книгу, и начинал со слов «Командующий Флотом сказал…». Поэтому Попов на вчерашней пьянке не стал испытывать разрушительную силу этой ортодоксальности на себе. Оратором замполит был презабавным, и окружающие давно перестали удивляться таким перлам его красноречия, как «я его позвал, а он повернулся, и спина его ушла», «в бачке оказалось всего пять мясов», «наша страна сейчас в переделке» (вместо перестройки, но, может быть, в данном случае как раз был очень тонкий идеологически вредный юмор), «во второй роте произошел надмен», «мы оказались в просаке», «нужно улучшить работу женских органов» (это он о работе женсовета части). Вершиной его словоговорения была фраза, сказанная им во время проводов на пенсию старшего мичмана Потапова: «Мы провожаем в последний путь старшего мичмана Потапова. Василий Иванович, как и все мы, родился в 193… году, и поэтому День Флота отмечается летом».

Замполит за социалистические воспоминания цеплялся, хотя уже партийная и советская системы с треском раскрошились и уже:

— многие верили, что при капитализме все будут счастливы и богаты, как в Америке, потому что останется все лучшее от социализма и придет лучшее от капитализма;

— не верили этому совсем немногие (Андрюша не верил, он почему-то считал, что в России останется все худшее от социализма и худшее от капитализма, будет не как в Америке, будет как в Африке);

— наступили перебои с общественным транспортом;

— начали воровать и продавать металл и даже утащили мемориальную доску с братской могилы бойцов Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, павших в бою под Мишаньфу 18 ноября 1929 года; могила находилась на владивостокском Морском кладбище, буквально в нескольких метрах от памятника героям «Варяга»; памятник «Варягу» устоял, но все понимали, что это ненадолго;

— на Площади Борцов Революции постоянно шли какие-то демонстрации;

— началась жуткая инфляция;

— ввели продовольственные карточки;

— появилась тьма китайских торговцев, все оделись в китайский ширпотреб; появился представитель этой части Азиатско-Тихоокеанского региона на Русском острове — китаец Дун; он приехал сюда ремонтировать обувь, молнии на куртках и дубленках; до Дуна подобной точки бытового обслуживания здесь и в помине не было, приходилось ездить в город, чтобы подбить сапоги, поэтому местные дамы в маленьком китайце души не чаяли; правда, случился недавно на бытовой почве маленький международный скандал с большими последствиями — местные богодулы побили трудолюбивого Дуна, он обиделся и пропал; женщины страдали и искали своего спасителя пару недель, нашли на другом конце острова, вернули обратно в оживленный район и теперь присматривали за китайцем, чтобы не сбежал обратно;

— все верили, что причина бедности советского человека — много получающие жирующие офицеры;

— город наводнили «челноки» со всей страны; грязные и изможденные они лежали на своих тюках у багажного отделения морского вокзала;

— критика культа личности Сталина достигла апогея;

— все верили, что наиболее престижные профессии — бандит и валютная проститутка;

— кандидаты на приличные государственные должности должны были непременно публично спалить свой партийный билет и что-нибудь социалистическое покритиковать;

— появились старые разбитые японские автомобили.

Ссориться с замполитом не хотелось, Попов дискуссию прекратил и вместе с Ноткиным ушел продолжать торжество отдельно от коллектива, и напились они, как уже было сказано ранее, очень сильно.

Погода была совсем серой. По небу бежали противные толстые тучи, большие деревья раскачивались под сильным южным ветром; на проволочном ограждении охраняемой зоны, расположенной прямо перед окном и застилающей весь остальной мир, болталась какая-то газета, надрывно шуршащая и даже дребезжащая, будто была сделана из фольги. Это дребезжание болезненно отдавалось в голове Попова, прижавшегося носом к окну и разглядывающего подробности окружающего бытия.

На кухне делать было абсолютно нечего — весь хлеб и все консервы были съедены вчера, а в холодильнике вообще никогда ничего не хранилось. Андрюша для верности в холодильник все же заглянул и, не найдя там ничего, закурил недокуренную папироску.

Оставалось одно — идти на службу.

Андрюша пошел в часть через дыру в заборе. Так было грязнее, зато ближе и незаметнее. Проходя мимо гальюна, обратил внимание на матроса азиатской национальности. Тот стоял у двери гальюна, забыв надеть брюки после посещения этого заведения, и разглядывал грязный обгоревший обрывок географической карты.

— Штаны надень, — посоветовал ему капитан-лейтенант, — хер застудишь.

Матрос поспешно последовал его совету, а затем попросил показать, где на карте нанесен Улан-Удэ.

— На хрена мне твой Улан-Удэ, — накинулся Попов на матроса. — Надо было лучше в школе учиться. Знание географии — это…

Но он не успел развить свою мысль о значении географии для современного человека. Порыв ветра сорвал с его головы фуражку и понес в направлении норд-ост со скоростью примерно четыре узла. Попов фуражку догнал, но при этом вляпался в коровью кучу и испачкал брюки и ботинки. Проходящий мимо сослуживец Сашка Воропаев посоветовал прибивать фуражку гвоздем. Андрюша хотел вернуться к матросу и надавать ему по шее, но тот уже большими скачками удалялся в сторону рот, видимо, опасаясь именно такого завершения их диалога.

В роте Попов привычно выслушал доклад дежурного по роте и скрылся в канцелярии. Дежурный вошел за ним с документацией. Капитан-лейтенант изучал документацию, привычно грозно хмурил брови, устроил дежурному разнос за помарки, за исправления, за порядок в роте, и все это время он меланхолично думал: «Знал бы ты, братец, как мне это по фигу…»

Посидев в канцелярии полчаса, он стал выяснять, искал ли его кто-нибудь из командования. Оказалось, что искал замполит, но на каком этапе его поиски завершились, выяснить не получилось.

Начало дня явно не удалось, и Попов обиделся. «Сейчас уйду домой и лягу спать. Будете знать!» — подумал он и отправился выполнять свою угрозу.

По дороге Попов зашел в роту Ноткина. Того не было, Андрюша стал писать ему записку:

«Досточтимый сэр!

Надеюсь, что Вы находитесь в добром здравии после нашей вчерашней ученой беседы за бутылочкой славного Chablis Grand Cru Les Preuses. («Водка, похоже, не поддельная была», — подумал Андрюша.)

Будучи с оказией в Вашем поместье, не застал Вас; вверенные Вам ландскнехты доложили мне, что Вы находитесь в отсутствии по причине исполнения Вами поручения особ Императорского дома.

Искренне сожалею, что наша встреча не состоялась.

Я же сей же час направляюсь в свое прибрежное имение, дабы продолжить изучение философского трактата «Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии».

Выражаю надежду, что по исполнении своего поручения Вы нанесете мне визит.

Засим удаляюсь,

Андрэ Попов, эсквайр».

Оставив записку на столе Ноткина в канцелярии, Андрюша отправился домой.

Домик штабс-капитана Валид-Хана состоял из двух комнат, кухни и помещения для прислуги. Гостиная была со вкусом обставлена мебелью уже не новой, но хорошей. На стенах висели чертежи и графики, картины и фотографии самых немыслимых стилей и жанров. Был здесь и кубизм, и импрессионизм, поп-арт и дадаизм, натюрморты, банальные сцены и нагие женщины. На полу гостиной лежал пушистый ковер, на нем, широко раскрыв рот и раскинув руки, спал матрос, по всей видимости, денщик господина штабс-капитана.

Валид-Хан прошел к столу, взял китайскую бамбуковую палку и пошевелил ею матроса. Когда денщик очнулся и встал на четвереньки, коротко приказал:

— Чаю, коньяку, закуски полегче. Ступай, да поживей.