— Вот оно как! — улыбаясь, воскликнул Мулько. — Ну что ж, Аркадий, я польщен. Весьма и весьма. А звонил зачем? Признаться, я не думал, что ты сам когда-нибудь станешь искать со мной встречи, полагал, наши пути разошлись навсегда.

— Хотел пригласить вас в ресторан. Была веская причина: окончание университета с красным дипломом, и мне почему-то захотелось, чтобы вы обязательно узнали об этом. Вспомните, вы еще пятнадцать лет назад пророчили мне большое будущее, а красный диплом стал первым шагом к нему.

— Любезно, конечно, с твоей стороны. Но я теряюсь в догадках, чем мне посчастливилось заслужить эту любезность? Мне, офицеру КГБ, твоему пусть несостоявшемуся, но куратору?

— А вы не догадываетесь? Я, Александр Иванович, и по сей день благодарен вам за то, что вы тогда не сделали из меня стукача. Избавили от необходимости доносить на своих близких, регулярно предавать друзей и любимых женщин. Мне впору называть вас вторым отцом, потому как вы подарили мне полноценную и спокойную жизнь. Именно по этой причине я хотел обмыть с вами свою красную книжку и по той же причине положил на вашу могилу цветы.

— Вот, оказывается, в чем дело, — протянул Мулько, пытаясь придать своему голосу немного безразличия. — За это, Аркадий, ты не меня должен благодарить, а первого президента СССР. Он затеял перестройку, он начал делать шаги к развалу державы, с его подачи народ узнал, что в действительности представляет собой Комитет государственной безопасности, какая это страшная машина… Другими словами, в тебе отпала оперативная необходимость на тот момент, и руководство отдало приказ прекратить разработку объекта. То есть твою разработку…

— Хитрите, Александр Иванович, — уверенно произнес Добрик. — Никто не знал, чем перестройка закончится, и ваше руководство — в числе прочих. В тех обстоятельствах только глупец мог не оставить себе резерва, но чтобы так опрометчиво поступил Комитет… Ведь страховка от принятия поспешных решений заложена в самом названии его: государственная безопасность. Я уверен, что работа со мной была прекращена по вашей личной инициативе, но мне до сих пор страшно интересно, каким образом вам удалось убедить начальство в нецелесообразности моего использования. А пуще этого хочется узнать, почему вы так поступили.

Мулько помолчал, прикуривая сигарету, и только потом ответил. Негромко, выдерживая недолгие паузы после каждой произнесенной фразы:

— Трудно сказать, Аркадий. Молодым я был, самовлюбленным, желал считать себя до чертиков порядочным. А еще потому, наверное, что ты мне просто понравился и не захотелось брызгать на тебя нашей грязью, всем этим гэбэшным дерьмом… Почти уверен, для государственной безопасности самодеятельность сия не создала ни малейшей угрозы. Что же касается нецелесообразности твоего использования, тут все очень просто: в какой-то момент я доложил руководству, что попытка привлечь тебя в качестве осведомителя грозит обернуться пустой тратой времени, и объяснил причину: сильная предрасположенность к спиртному. Дескать, любишь ты иногда от души заложить, а в состоянии опьянения готов раскрыть душу первому встречному. Сам посуди, кому нужен такой секретный сотрудник. Вот и получил я указание удочки смотать.

— Вы рисковали, — твердо сказал Добрик. — Сильно рисковали.

— Да брось ты, Бог с тобой! — снова схитрил Мулько. — Совсем немножко. Ну, получил бы я выговор… Черт с ним, пусть выговор с занесением. Этим и ограничились бы, тем более в то время, когда вся страна находилась во взвешенном состоянии… На мою выходку не стали бы обращать пристальное внимание.

Мулько помолчал, улыбаясь чему-то, и сказал:

— А в том, что вся эта каша вообще заварилась, виноват только ты сам. Не нужно было совать нос, куда не следует, и увлекаться изучением подборок периодических изданий… Аналитик доморощенный.

— Глупый был. Вы о тех подшивках «Правды» и «Известий»?

— О них, о них, родной.

— Спасибо вам, Александр Иванович, — тихо проговорил Добрик. — Простое человеческое спасибо.

— Ладно, Аркадий, давай оставим сантименты кисейным барышням. Я вот зачем к тебе заехал…

— Я уже понял зачем. Вам нужна какая-то информация. Жертвы вчерашнего взрыва у отеля «Республика» носили фамилию Мулько, и я уже вчера предположил, что погибшая женщина может оказаться вашей вдовой. Теперь я почти наверняка знаю, что она ею считалась.

— Ты почти угадал. Погибла действительно моя семья, только не об этом я хотел говорить с тобой. Меня интересуют события двухлетней давности. Скажи, Аркадий, тебе знакомы фамилии Гагаров и Камалеев?

Добрик прикрыл глаза, вспоминая, но когда снова открыл их, на лице его было некоторое разочарование.

— Не могу вспомнить. Фамилии знакомые, согласен, и когда-то они несомненно были на слуху, но вот связать их с каким-то определенным фактом не могу. Хоть казните, Александр Иванович.

— Казнить я тебя не стану, Добрик, а напомнить напомню: Гагаров — это капитан милиции, убитый чуть больше двух лет назад ударом ножа в спину, а Камалеев — владелец известной фирмы «Сталкер», пропавший с крупной сумой валюты за тринадцать дней до убийства Гагарова. Теперь что-нибудь сказать сможешь?

Добрик крепко сжал приличных размеров кулак и несильно ударил им по раскрытой ладони.

— Точно! — воскликнул он. — Вспомнил. Как же у меня это из головы-то вылетело… Убийство, по-моему, так и не было раскрыто. Камалеева вроде бы тоже не нашли. Конечно, наш канал не занимался вплотную ни тем, ни другим преступлением, но… Можно мне в деталях узнать, что именно вас интересует?

— Теперь не имеет смысла. Я думал, ты состыкуешь меня с репортерами, освещавшими эти события, надеялся, что информация собиралась ими скрупулезно, по крохам, а так… — Мулько вздохнул и сделал попытку подняться со стула.

— Погодите, погодите, Александр Иванович, — остановил его Добрик. — Не занимался вплотную наш канал, но есть другие телекомпании, есть пресса, наконец.

— Вот в прессу я и обращусь.

Добрик широко улыбнулся.

— Не нужно вам никуда обращаться, вы по адресу явились. Уже несколько месяцев у меня трудятся два человека, которые в свое время работали над этими делами.

— Суворова и Енукеев?

— Они самые. Так вы с ними знакомы?

— Их фамилии мне знакомы. Они что же, решили профиль сменить?

— Решили. Не сошлись во взглядах по одному шаткому вопросу с редактором своей газеты, остались без работы, явились ко мне. Сначала Рита, потом Василий. А я их взял и принял, как говорится, с окладом согласно штатному расписанию.

— Васисуалий — это псевдоним?

Добрик улыбнулся:

— Был псевдоним. Условие я ему поставил: мол, если хочешь здесь работать, убирай свое дурацкое «Васисуалий». С трудом он согласился на это, до того ему нравилось прозвище, самому себе придуманное.

— У тебя они по-прежнему по криминалу работают?

— Только Рита. Енукеева я определил в свет: рауты, презентации, банкеты. Васю с его характером к органам близко подпускать нельзя. Поймите, Александр Иванович, наш канал лишь формально считается независимым, — Добрик развел руками, — поэтому я не могу позволить нести с экрана все, что в голову взбредет. А Енукеев просто бредит взяточничеством и мздоимством, в его представлении каждый мент — коррумпированная сволочь. В общем, пока он будет находиться при бомонде, мне гарантировано относительно спокойное существование.

Мулько весело усмехнулся, показывая тем самым Добрику, как он ему сочувствует.

— Можно мне поговорить с ними прямо сейчас? С Енукеевым и Суворовой…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Они вошли в кабинет вместе — долговязый патлатый шатен в кроссовках, джинсах и футболке навыпуск и стройная женщина лет двадцати пяти, с огненно-рыжими волосами, стриженными под каре. На носу у молодого человека, несколько длинном и подпорченном оспинами, поблескивали очки с узкими прямоугольными линзами; девушка, одетая в легкий брючный костюм, держала в руках клип-файл с подборкой последних репортажей.