— А где трудилась раньше? — как бы продолжил он разговор о месте референта.

— Везде пришлось.

— Впрочем, красивой женщине работать не обязательно.

— Я занималась самой древней профессией.

Смущения на ее лице Голливуд не обнаружил. Впрочем, проституция встала в ряд нормальных профессий — где-то между наукой и бандитизмом. Он это подтвердил:

— Думаю, при твоей внешности в простое не была.

Геля усмехнулась как-то пренебрежительно, словно он дурь сказал:

— Григорий, тебе не известна древнейшая профессия.

— Она всем известна…

— Древнейшая женская профессия — стирка. Прачкой была.

— Что… стирала белье?

— Принимала-выдавала на фабрике-прачечной номер три. Он достал фляжку. Выпили под взаимные кивки, съели по ромбику шоколада и сделали по глотку кофе. Голливуд не поверил в ее прачечную номер три. Такие женщины не стирают. Он вспомнил заметку социолога в газете: успеха в личной жизни добиваются те женщины, которые делают карьеру, как более интересные и сильные. Голливуд подытожил:

— И не замужем, говоришь…

— Теперь не модно.

— Семья всегда будет в моде, потому что женщине нужны дети, а мужику постоянная гавань.

— Поколотилась замужем. Какая там гавань… Машина была ему нужна. На ней ездил, в ней ел, под ней лежал все выходные. Автомобильный идиот, в натуре.

— И больше не пробовала?

— Через Интернет. Приманка такая: высок, красив, строен… Встретились. Ха, держите меня семеро.

— Обманул?

— Нет. Высок, красив, строен, но оловянный солдатик.

— В смысле, солдат?

— В смысле, без одной ноги.

Голливуд достал фляжку. По третьей пятидесятиграммовой емкости; итого вышло по сто пятьдесят граммов. Осталось по разу на посошок. Гелино лицо потребление коньяка никак не отражало. Если только на щеки лег румянец, который сквозь загар проступал лишь далеким отсветом. Да в глазах убыло ореха и прибыло блеска. Впрочем, заметно отвердели губы.

Геля вздохнула:

— Знаешь, что значит теперь удачно выйти замуж?

— За хорошего человека?

— Нет…

— За бизнесмена?

— Деловые хапуги.

— Ну, за артиста?

— Они хороши только в кино.

— За генерала, что ли?

— Лучше…

— Господи, за кого же?

— За иностранца.

Косым взглядом Голливуд оглядел ее одежду. Не похоже, что женщина намерена прельстить иностранца. Джинсовый костюм висит на ней небрежно и скрывает хорошую фигуру. Сумка тоже из джинсы объемна, смахивает на торбу. Черные туфли без задников. Да это не туфли, а тапочки: туфли, значит, в сумке-торбе.

Голливуд сходил за новым кофе к последней стопке.

— Григорий, а что у тебя с ногами?

— Такая походка.

Они выпили и допили. Голливуд приблизил к ее лицу свои губы настолько, насколько позволяли приличия национальной библиотеки.

— Геля, хочешь стать моим помощником?

— В каком… смысле?

— Работать у меня…

— И что за работа?..

— Интеллигентная, детали сообщу потом.

— И платить будешь?

— Не меньше, чем референту с английским.

— Ну, только не в ночном клубе…

— У тебя есть прикид помоднее?

— Конечно.

— Встречаемся здесь послезавтра.

— Все-таки, Григорий, так не делается — с кондачка…

Ее ореховые глаза затмил очевидный испуг, словно они оказались в скорлупе. Голливуд деланно хохотнул:

— Геля, мы всего-навсего сходим в гости.

36

Челнок искал кошку.

На рынке черных не оказалось: или морда белая, или на лбу отметина, или кончик хвоста подкачал… Мумии нужна жгуче-черная кошка-негритянка. И Челнок пошел дворами, зорко поглядывая на помойки и подвальные фортки.

Настроение у Челнока было как у вышедшего из медвытрезвителя. И ведь беспричинно. Паспорт есть, деньжата водятся, а неуютно. Тридцать с лишним, а чем занят? Черную кошку ищет. Говорят, надо было учиться. Трепотня. Все зависит от того, как сложатся узоры жизни. От судьбы все. Вот, допустим, дворовые ребята… Гоша Шевелидзе выучил только таблицу умножения — теперь у него своя фирма по случке породистых собак. Мишка Струитин, попросту Струя, диплом получил за большие деньги, а собственную струю от водопроводной не отличит. Миллионер. А Люська Землянская? Вообще в школу не ходила, а теперь топ-модель, без лифчика себя народу показывает, а в клубе, уже в ночную смену, совсем голая лазает к потолку по шесту.

Челнок пошел дворами старых домов. Видать, проветривали подвалы. Узкие распахнутые окошки были вровень с землей и казались амбразурами здания-дота. Из этих амбразур повылезла тьма кошек, живущих сами по себе. Крупные, мелкие, худые, чумазые…

Почти у каждой кошки несколько котят, в рядок сидят, мордочка к мордочке, увидят человека, спрячутся за мамашу — и опять сидят мордочка к мордочке. Когда никого нет, начинают играть, как обычные котята. А что касается цвета, то любой. Одноцветные — от белого до рыжего. Даже одна зеленая: наверное, забралась в бочку с краской. Многоцветные, как цыганские шали. Но однотонно-черных не было.

Как не любить всех кошек? Замученных, брошенных, подопытных, затравленных собаками… С другой стороны, с точки зрения мыши, если симпатичную мордашку кошки увеличить, то ведь зверь кровожадный.

Челнок побрел в своем свободном поиске.

Дворов через пять он примкнул к небольшой, но сильно шумливой толпе жильцов, не то митингующих, не то ищущих сантехника. Челнок проявил любопытство. Мужик с пустой продуктовой сумкой, видимо, давно отправленный в магазин, объяснил:

— Кошка орет, и не слезть.

Посреди двора стояла долговязая береза. Ее тонкую вершину покачивало движение воздуха. И почти около макушки сидела кошка, орущая тонко и уже охришпе. Главное не то, что она сидела, а главное, что кошка была чернее сажи.

— Почему не снимут?

— Как? Лестницы такой нет, пожарные отказались, а под человеком обломится.

— В МЧС звонили, — сказала женщина. — Запросили пятьсот рублей.

— А если дерево спилить? — предложил челнок.

— Еще чего! Растили много лет, — обиделся мужик.

— А ведь кошка всю ночь просидела, — вздохнула женщина.

Толпа как бы воспряла. Нашелся парень, который шагнул к дереву и обнял его бережно — уж слишком тонка березка, и полез. Челнок придвинулся ближе. Если снимут кошку, она, видимо, бесхозная, да черная… Парень лез прытко, поскольку внизу сучки редкие и толстые — как по лесенке идешь. Добравшись до середины, он решил передохнуть. И Челнок, стоявший под березой, увидел его лицо… Впрочем, до лица разглядел светлые кудри до плеч и уже знакомое очертание фигуры того опера, который гнался за ним…

Челнок ввинтился в людскую массу и припустил, позабыв про всех кошек. Может ли человек привыкнуть к невезению? Может, но обидно.

Прибегнув к одному из тайных каналов, он пригласил Голливуда на спешную встречу. И теперь ждал у обочины на осеннем ветру. К ботинкам липли грязно-желтые листья с деревьев неизвестной породы. Осень подкрадывалась. Вот и мужик прошел в шапке, хотя меху еще рановато. Челнок осклабился, словно увидел на его голове рысь.

К невезению человек притерпеться может, но обидно…

Вот из-за подобной шапки схлопотал он первую ходку. Взял ее, шапку, «на хапок». Нет, первая ходка вышла еще глупее. Две солидные тети предложили подзаработать: посидеть в магазине до трех ночи, а потом встать и уйти, не заперев двери, кстати, замки которых были уже сломаны. Работка, как теплая молодка. Да вот уйти он не успел, поскольку милиция нагрянула раньше трех. Факт налицо: замки вырваны, товаров нет, вор на месте. И хотя теть-продавщиц замели, пошел Челнок как соучастник…

Подъехавшая машина обкатила дополнительным ветерком. Голливуд открыл дверцу и велел:

— Лезь.

Они никуда не поехали. Челнок рассказал про кошку, березу и оперативника на ней. Лицо Голливуда посуровело и стало четче, будто высеченным из очень крепкого материала.

— Член ты, а не Челнок!