Кровь льется из порванной пулей артерии, алым ручьем струится по гладким камням и растекается на площадке лестницы большой темной лужей, поверхность которой тускло блестит в свете висящей под потолком электрической лампочки. Потом, медленная, тягучая, как красная ртуть, начинает капать со ступенек, спускаясь с одной на другую, и подбирается потихоньку ко мне, словно пытаясь дотянуться до убийцы того, чьи вены еще недавно были коридорами ее обиталища. Кажется, она шепчет что-то, так тихо, что падение пушистой снежинки кажется громом по сравнению с этим шепотом, и все же достаточно отчетливо, чтобы я ее услышал. Шепот проникает мне в голову, ложится на подкорку мозга, отпечатывая каждое слово огромными огненными буквами: «Ты убил! Ты убийца!» Эти буквы так велики, что едва помещаются в моей несчастной голове, грозя разорвать ее; я в отчаянии протягиваю руку и касаюсь пальцами красной жидкости, ожидая получить смертельный шок.

Прояснение сознания наступает внезапно. Как луч света, пронзивший свинцовую кучу грозовых облаков и осветивший полуживого от страха путника, скорчившегося под разбитым молнией деревом. Мои пальцы измазаны кровью. Что за гадость! Я брезгливо вытираю руку о штаны и встаю, передергивая затвор своего «Ремингтона». И вот тут-то понимаю, что магазин пуст и у меня остался только один патрон.

Три тела лежат на лестничной площадке. Прохожу мимо них, торопливо подбирая оружие и стараясь не глядеть на лица убитых. Два пистолета и компактный пистолет-пулемет, но обоймы почти пустые. Надо обыскать тела, чтобы взять запасные, и я начинаю методично обшаривать трупы, задерживая дыхание каждый раз, когда прикасаюсь к теплому еще телу. Перезарядив «Хеклер&Кох» запасной обоймой, наматываю ремень автомата себе на руку, чтобы крепче держать, закидываю ружье за спину и ухожу с площадки, продолжая подъем по лестнице.

Кровавое восхождение длится целую вечность. Последние двадцать ступеней, выводящие на верхнюю площадку лестницы, сплошь залиты кровью. Стараясь не поскользнуться, осторожно поднимаюсь наверх. С площадки ведет коридор в большую залу с зеркальным полом, освещенную электрическими люстрами. Темные стены и потолок сужают пространство, зала кажется меньше, чем на самом деле. Осторожно ступая по гладкому, как черный лед, полу, в котором отражаются желтые огни люстр, медленно пересекаю помещение, направляясь к двери в противоположной входу стене. Что там, за дверью? Помедлив несколько секунд, резким толчком распахиваю дверь и тут же отскакиваю в сторону, прячась за косяком.

— Не бойся, камрад, заходи давай, тут все свои, — раздается веселый насмешливый голос.

Несколько раз глубоко вздохнув, я захожу в комнату, расположенную за дверью, держа автомат наизготовку. Но эта предосторожность излишня — тут действительно все свои.

— Ну, как добрался? Нормально? — обращается ко мне невысокий крепкий парень с усиками.

— Нормально. — Я опускаю автомат и жму руку Владимиру Жванову.

— Привет, — улыбается мне Серж Чуйков.

— Привет.

— Здорово.

— Как дошел?

— Целый? Патронов много с собой? Могу поделиться. — Меня здесь рады видеть.

Я приветствую команду. Сюда, в эту маленькую комнатку с высоким потолком и расставленными вдоль стен дубовыми скамейками мы добирались по отдельности, и у каждого была своя Лестница. Но отсюда дальше мы пойдем вместе, одной командой.

— Ты последний, приятель, больше нам ждать некого, так сказал информатор. Еще полчаса отдыха, и выступаем. Напоминаю, идти придется быстро, на каждую секцию пять минут, проходим секцию, получаем бонус. Сколько противников и с каким оружием, неизвестно.

— Этот Петерсон просто псих. С него станется еще и ловушек понаставить.

— Это верно, могут быть и ловушки. А насчет того, кто псих, ты поосторожней. Мы и сами не в своем уме, раз ввязались в эту авантюру.

— Да, но три «лимона» баксов на дороге не валяются.

— Они-то не валяются, а вот мы — возможно, будем.

— Тихо там! — оборвал спорщиков Владимир. — Выходим через полчаса, всем отдыхать и языками попусту не трепать.

Володя — бывший «афганец», самый опытный среди нас и потому наш командир. Хотя все здесь собравшиеся, девять человек, бывшие солдаты. Нам дали возможность еще раз почувствовать себя на войне, но теперь плата за опасность возросла. На кону богатство, счастье, успех — все это можно получить за деньги, которые являются ставкой в этой игре. Ставкой сумасшедшего миллионера, против которой мы поставили свою жизнь. Снова, как и прежде, мы играем на номинал, только цена на этот раз выше, чем обычно. Три миллиона долларов — приз, который получат победители. Или победитель.

Народ спокойно и без спешки готовится к новому бою. Кто-то заполняет магазин автомата, вщелкивая блестящие остроголовые патроны, кто-то подгоняет ремни снаряжения или просто перешнуровывает ботинки. Я любовно поглаживаю ствол «Ремингтона», положив ружье на колени. Ничего, что остался только один патрон, я твердо знаю, что он пригодится в самую важную минуту.

Рядом со мной сидит на скамье хмурая черноволосая девица и сосредоточенно проверяет свое оружие. Ее имени никто не знает, только кличку — Никита. Она неразговорчива, никогда не улыбается, но ведет себя как профессионал. Как она попала в нашу компанию, неизвестно, впрочем, неизвестно вообще, как Петерсон отбирал кандидатов для своей забавы.

— Ты правильно сделал, что оставил дробовик, — сказала она. — В ближнем бою это эффективное оружие, а патроны, возможно, еще найдутся.

Я радуюсь тому, что она заговорила со мной. Теперь у меня есть шанс узнать ее поближе. Даже ведя смертельную игру, мужчина остается мужчиной. Я расписываю достоинства своего ружья, потом мы начинаем обсуждать оптимальный вариант экипировки. Полчаса пролетают незаметно, и команду Владимира на выход я принимаю с неохотой. Но рядом идет девушка по имени Никита, и это меня ободряет.

Владимир погиб первым. В узких коридорах старого замка тяжело убежать от гранаты, которая катится тебе под ноги. Он лежал на спине, и голубые глаза спокойно смотрели в потолок, а мы переступали через разорванное в клочья тело, чтобы идти дальше. Каждый думал о том, что мы потеряли очень хорошего человека, — и каждый понимал, что долю погибшего теперь разделят оставшиеся в живых.

Когда мы прошли Лестницу до конца и вышли в еще один полутемный зал с зеркальным полом, нас было только шестеро. Позади остались десятки убитых врагов, безвестных людей в черных масках, и трое наших товарищей. Я чертовски устал от всего этого, от убийства, от звуков выстрелов и визга рико-шетов, от темных лестниц и искусственного освещения. Как было бы хорошо, если б все это оказалось лишь сном, наваждением! Чтобы пришел какой-нибудь парнишка в компьютерный клуб и сказал: «Кто в «контру» будет?», и мы бы оторвались от мониторов, чтобы ответить: «Сделай «хоста», а мы подключимся». Увы. Я не мог нажать на клавишу «escape»; единственный выход из этой игры — смерть. Или победа.

На последних шагах перед входом в зал я был ранен. Пуля, как жалящая пчела, ткнулась мне в плечо, и я почувствовал боль. Стрелявший в меня человек упал раньше, чем я успел поднять свой автомат, — шедшие сзади товарищи не дремали. «Пустяковая рана», — успокоила меня Никита, перевязывая мое плечо. Я и сам так думал, но все равно неприятно, когда в тебя попадают. Если ранили — значит, могут убить.

— Поздравляю, вы доказали, что являетесь хорошей командой. — Голос информатора раздавался из динамика, прикрепленного под потолком, и разносился по всей зале, наполняя ее своим трескучим верещаньем.

— Теперь вам предстоит еще одно испытание. Разбейтесь на пары и разойдитесь по трем дверям, которые вы видите в этой комнате.

Мы с Ники переглянулись и пошли вместе к ближайшей двери. За дверью оказалась небольшая комната, из которой уводила вверх еще одна лестница. Мы опять услышали голос, теперь из небольшого динамика, прикрепленного на стене: