Она уже села к столу, Рябинин пододвинул пепельницу, которую держал для вызванных и оперативников. Журналистка закурила красиво, как это умеют делать люди творческих профессий.

— Сергей Георгиевич, неужели у вас нет ничего сенсационного?

— А не сенсационное?

— Не обратят внимания.

— Антонина Борисовна, вы же читателя обманываете…

— Чем?

— Создаете впечатление, что жизнь состоит из одних сенсаций.

— Иначе упадет тираж еженедельника.

Рябинин смотрел и дивился ее классическому виду газетчицы: темные очки, сигарета, впалые щеки. Черная челка взлохмачена задорно. Глухоту серого длинного платья разнообразил кулон, металлический неясный знак. И энергия, которую она сдерживала заметной силой. Рябинин подумал: а если бы не удержала, то что? Бросилась бы к сейфу и выгребла все папки с уголовными делами?

— Сергей Георгиевич, читали мою статью о наркоманах?

— Да.

— Не понравилась? — догадалась она.

— Угу.

— Почему же?

— Кого вините? Закон, государство, милицию, общество. Выходит, что правда на стороне наркоманов.

— В определенной степени.

— Получается, что наркоманы и журналисты правду знают, а государство, милиция, общество — такие лопухи, что понять эту правду не в силах.

— Ну, а стиль?

— Что толку в стиле, если суть лживая.

— Сергей Георгиевич, это уж слишком…

— Вы не осуждаете самих наркоманов. Студенты, взрослые парни, добровольно взялись пробовать наркотики, а у вас ни капли гнева.

Журналистка недовольно сбросила сумку с плеча на колени. Тугая и тяжелая. Наверное, в ней блокноты, диктофон и фотоаппарат. Но только не косметика, потому что на лице ее следов не обозначено.

— Сергей Георгиевич, в канцелярии сказали, что у вас много дел по изнасилованиям. Дали бы сюжетик.

— Возьмите уже расследованное дело, в суде: убийство.

— Интересное?

— Очень, муж убил жену.

— Что тут интересного…

— Я два месяца ломал голову, отыскивая мотив убийства.

— Муж — жена… Семейные дрязги.

— Представьте, роковая тайна.

— Измена?

— Нет.

— Деньги, пьянство?..

— Нет.

— Жена оказалась проституткой?

— Нет.

— Ну, значит, шпионкой, — недовольно заключила журналистка.

— Не угадаете… Когда-то двое ребят изнасиловали девицу. Чтобы она не заявила в милицию, выход был только один — жениться на ней. А кому? Тащили жребий. Одному выпало, женился, прожил три года в молчаливом озлоблении, не вытерпел, ударил ее бутылкой…

Рябинин смотрел во впалощекое лицо журналистки. Почему западные журналистки стараются быть внешне привлекательными, а наши копируют каких-то номенклатурных начальников? Но спросил о другом:

— Антонина Борисовна, а откуда интерес к половым преступлениям? Ваш же конек убийства, наркоманы…

— Читателю надоели киллеры.

— Полагаете, ему понравятся насильники?

— Сергей Георгиевич, по данным Всемирной организации здравоохранения, ежедневно на земном шаре совершается более ста миллионов половых актов.

Рябинин подавленно умолк: он предполагал, что их много, но чтобы столько… Интересно, кто и как считал?

— Антонина Борисовна, но это, так сказать, добровольные…

— Не все. Если допустить один процент недобровольных, то выходит миллион изнасиловании.

— Из-за этих расчетов вы меняете свою тематику?

— Нет, конечно, — улыбнулась она. — Я собираю материал на книгу.

— С каким же названием?

— «Утомленные сексом».

— Лучше «Шорох оргазмов», — посоветовал Рябинин.

Взгляд со «Взгляда» задевал физически — художник не мог свободно пройти мимо картины. Словно на стене висел какой-то психотрон, царапающий пучком нервной энергии. Казалось, что этот пучок топорщит волосы на затылке. Как же работать над картиной дальше? А как жить с ней в одной квартире, когда ее закончит? И художник закрыл картину листами офортной бумаги — занавеска из грубой холстины Взгляд оскорбляет.

В мастерскую солнце не проникало, и, заработавшись, он терялся во времени. В июне за окном всегда бело. Приходилось смотреть на часы. Уже вечер.

Художник принял душ и оделся. Жара утихомирилась, а к вечеру даже попрохладнело. Он поразмышлял, стоя у открытого шкафа. Сегодня, учитывая температуру воздуха, будет к месту «а ля простой парень». Темно-синий свитер грубой вязки, черные брюки, тупоносые ботинки на толстой подошве — и все. Нет, не все: не хватало того, что должно подчеркивать простоту, с одной стороны, и намекать на оригинальность — с другой. И он заправил за ворот края шейного платка цвета фруктового сорбе.

Есть не хотелось: если только рюмку ликера «Старый Арбат» и кусок торта «Полярный».

Все-таки июнь. На вечерней улице светло и, в отличие от подвальной мастерской, струился сухой ветерок.

Реализм правдив, как и правдиво то искусство, которое отображает правду. Но истинное искусство в этой правде находит что-то еще, что-то неясное, почти неземное, о чем мечтается смутно и редко…

Вот балкон второго этажа, застеклен, растут помидоры, на веревочке висит майка — реализм, а поэзия пробилась: парень, опять-таки в майке, жмет девицу в зацветающих помидорах. Голуби клюют и воркуют, раскрошенная булка, хлопки крыльев — однообразный реализм, но вот голубь прыгнул на голубку и раскрасил правду жизни прекрасным мигом. Проехал «Москвич», простой и очевидный, как ненужная тень, но смутно-редкое проплыло: блондинка с волосами, заполонившими салон, — и ненужная тень стала тенью из сна. Подростки, бредущие нескладно и некрасиво — словно вместо ног ходули, но пальцы его рук нежно и пугливо ищут грудь подруги, неокрепшую, тоже нежно-пугливую. Повлажневший ветерок веет, согласно законам физики и правде искусства, но неземное проступило: он, ветерок, взметнул девичью юбку, показав ноги высоко, до сиреневых трусиков…

Художник свернул в парк — куда же еще мужчине, оставившему автомобиль во дворе?

Мысли с прекрасного перескочили на значение фантазии. Впрочем, они едины, как сиамские близнецы. Люди часто не понимают прекрасного только потому, что не имеют фантазии.

Вот и пример…

Впереди, по узкой тополевой аллее шла девица, скорее всего, путанка, что определялось по «униформе»: водолазка, кожаная куртка, мини-юбочка, туфли на высоком каблуке. Ножки тонкие, походка несексуальная, волосы кое-как… Видимо, начинающая. Это реальность.

А на что воображение?

Стрижку каре-боб с челкой, вместо кожаной куртки и миниюбочки, мини-платье с длинным воротником, декольте, узкими рукавами и расклешенной юбкой. Вместо шпилек, при походке делающих из фигуры коленчатый вал, туфли без задников на среднем каблучке…

Девушка обернулась. Художник ее догнал.

— Я знал, что обернетесь.

— Слышу, сзади кто-то топочет.

— Я топотал, — согласился художник, поскольку был в грубых ботинках.

Он ее разглядел. Юная, лет восемнадцать. Фигурка складная. Не лицо, а личико: бледное, черты мелкие. Ярко накрашенные надутые губки казались крупной редиской, зажатой в зубах.

— Могу угадать вашу профессию, — предложил художник.

— Ну?

— Вы секс-символ.

— Я не работаю, — без улыбки ответила девица.

— Учитесь?

— И не учусь.

— Я же сказал: секс-символ.

— А символ… что такое?

— Любовь — ваша профессия.

— Любовь — это для совков, — жизнезнающе заметила она.

— Тогда чем же занимаетесь?

— Вокал.

— Ого! Консерватория?

— Где попросят.

— Что «где попросят»?

— Пою.

Он не знал, что это за профессия: петь, где попросят. Разговор навел на мысль, что ей не восемнадцать, а семнадцать.

— Имя у вас есть?

— Луиза.

— И что вы поете, Луиза? — доверительно спросил художник, обнимая ее за талию, тонкую и теплую, как свежий батон.

— «Наташка с улицы Семашко…»

— Слышал. «У нее дружок Аркашка тоже с улицы Семашко…»

— Пою «Американца, ага-ого, пришли на танцы, ага-ого…»