Почему она смотрит на него откровенно, изучающе и даже как-то по-хозяйски?

Официант принес рыбье заливное с хреном. Пришлось попросить бутылку белого вина: не есть же рыбу с красным. Итого вина набежало полтора литра. Многовато, утрачено чувство меры. Но что это за чувство — меры? Его Взгляд тоже создается без чувства меры. Талант никакой меры не признает. Вот бездари чувства меры никогда не теряют, потому что их жиденького таланта только и хватает на это чувство меры…

Женщина не сводила с него глаз. Некрасивая птица. Но он любил женщин с некрасивыми лицами и красивыми фигурами. Впрочем, фигура этой женщины была замаскирована туникой.

Официант принес следующую перемену: тонкий ломтик языка, свернутый, как улитка, в середине которой притаился кубик ананаса.

— Про кофе не забудьте, — напомнил он официанту.

— Ни в коем случае.

— И кусок торта.

— Какого? — Официант задумался, поправляя черную «бабочку».

— Со взбитыми сливками.

Художник не успел надкусить «улитку», как в кафе что-то произошло. Почти все мужчины встали, почти все мужчины улыбались и почти все мужчины чего-то ждали. Кого-то. Вновь пришедшего, который ходил меж столов и пожимал руки. Общий друг, завсегдатай, администратор, политик? Художник к нему присмотрелся…

Лет тридцать с небольшим. Рост средний, тело массивное, но, скорее всего, не мускулистое — мужик-Даная, вернее, Данай. Крупный и широкий нос выступал далеко вперед и как бы тянул за собой все лицо. Голый серокожий череп. Рот подковкой. И уж совсем ни к чему очки: такое впечатление, что, поняв свою ненужность, они хотели сползти на кончик носа, где им, возможно, было бы удобнее.

Обойдя зал, мужчина окинул его общим и уже необязательным взглядом. Но этот взгляд зацепился за художника. Мужчина улыбнулся и подошел.

— А почему вы со мной не здороваетесь?

— Мы не знакомы.

— Не обязательно быть знакомым, чтобы поприветствовать известного человека.

— Извините, я не могу вспомнить фильмы, в которых вы снимались.

— Я не снимался в фильмах.

— Ив пьесах вас не помню.

— Я не играл в пьесах.

— Ага, значит, книги… Извините, я не читал ваших книг.

— Я не пишу книг, не пою в опере и не танцую в балете.

— Тогда чем же вы известны?

Мужчина улыбнулся добродушно и даже поощрительно. Голосом, полным укора, он сказал:

— Вы обо мне ничего не знаете, а вот я о вас знаю все.

И он прошел к столику, где сидела женщина-птица. Видимо, его и ждала. Трое официантов загородили их полуизогнутыми спинами. Художника удивило другое: когда официанты расступились, открыв сказочно сервированный стол — бутылки шампанского в гроздьях винограда, — женщина продолжала не спускать глаз с него, художника. Забытая знакомая, бывшая соседка, вместе учились, натурщица?..

Из глубины зала целенаправленно вышел парень. Художник его узнал: который приходил заказывать картину по фото. Приблизившись, встал рядом и оперся на столик с вопросом:

— Зачем обидел хорошего человека?

Художник демонстративно выпил почти целый бокал красного вина и усмехнулся:

— А тебе что?

— Вот и меня обижаешь.

По описаниям в художественной литературе — вылитый бандит. Много мышц, глаза без смысла, манеры вычурно-наглые, одежда свободно-аляповатая. А голова? Откуда берутся такие геометрически-круглые и прямо-таки на взгляд цельнометаллические головы? Стригутся так или рождаются в связи с потребностями криминального времени? Но любопытство победило.

— И кто же он, этот хороший человек?

— Хозяин «Интервеста».

— Отлично, я дам ему на чай.

— Художник, а культуры в тебе, что соплей в одной ноздре: это же Дельфин.

— Что твоему Дельфину от меня нужно?

— Коли художник забрел в кафе, то он закажет картину.

— Какую картину?

— Полотно под названием «Жидкий стул», — хохотнул парень широко, во всю ширь своей шаровидной головы.

Он ушел. Официант принес кофе и торт. Но сладкого уже расхотелось. Настроение упало до нуля. Остатки красного вина казались кровавыми, остатки белого вина — мутными. Кто-то когда-то метко выразился — человеческая масса. Художник не любил ее, человеческую массу. Если сравнить двух людей. Один… Всю сознательную жизнь стремился к прекрасному, будь то картина, еда или женщина. Другой же всю сознательную жизнь думал, как бы нажраться, выпить да отлынить от дела…

Но крепкоголовый опять шел к нему, что-то нежно прижимая к груди. Бугылку шампанского. Он поставил ее посреди столика, изобразив радушную улыбку.

— Вашему столу.

— От хозяина? — усмехнулся художник.

— Нет, от сексапильной дамы.

Сексапильная дама смотрела на них жарким восточным взглядом, и от этого жара сгладилась острота ее черт. Художник испугался, что она пошлет ему воздушный поцелуй. Достав деньги за ужин, он положил их под вазочку с цветами и сказал парню как можно вежливее:

— Благодарю, но я ухожу.

— И шампанское не возьмешь?

— Нет, спасибо.

— Ну, да ты лох в натуре.

— Всего хорошего.

— Лох, — удержал его парень, — а ведь хозяин выдаст тебе номерок к врачу.

— К какому врачу? — купился художник.

— К патологоанатому.

Катя, секретарь прокуратуры, принесла дополнительный материал, поступивший из милиции. Рябинин скривился: не от секретарши — от очередного дела. Они, дела, бывают примитивно-пустячными, которых он не любил; бывают сложными, которые расследовать интересно; и бывают какие-то вздорно-бессмысленные, запутанные человеческой глупостью.

— Сергей Георгиевич, опять изнасилование.

Похоже, в районной прокуратуре он становится единственным специалистом по расследованию сексуальных преступлений. Хорошо, что статью о мужеложстве убрали из кодекса — уж очень противно было расследовать.

— Катя, ты пошла бы с подругой в компанию иностранцев?

— К иностранцам, а не к вьетнамцам.

— Почему же?

— Они маленькие, — серьезно ответила Катя, упархивая в свою канцелярию.

Маленькие… В однокомнатной квартире их жило восемнадцать человек; допрашивать приходилось с переводчиками; имена их не поддавались запоминанию; и главное, потерпевшие не могли отличить одного вьетнамца от другого. Прав Леденцов относительно гипнотизера — разве это насильник?

Если бы следователь мог выбирать дела, как девицу на танцах… Рябинин задумался, благо вызванный свидетель опаздывал: какие преступления он предпочел бы расследовать? Убийства? Кровавые места происшествий ему претили. Самоубийства? Опять-таки трупы, чаше всего только что вынутые из петли. Бандитизм? Его начинало поташнивать от вида молодых нагловатых братков; злила их убежденность в том, что мир держится на силе и долларе. Крупные хищения каких-нибудь дельцов? Неинтересно, потому что следствие, в сущности, сводилось к многомесячному копошению в бухгалтерских документах.

Получалось, что интереснее изнасилований ничего нет?

Есть. Трудновообразимые мошенничества, когда преступление по исполнению и замыслу похоже на игру виртуозного скрипача. В частный домик на окраине, определенный к слому, мужик прописал более ста человек, которые после сноса все пришли получать квартиры; или так — гражданина вызывают в банк и требуют возвращения полумиллионного кредита, хотя этот гражданин не только денег не брал, но и слова «кредит» не знает; или так — жулик набирает группу девушек для турпоездки в Арабские Эмираты и там их продает…

В дверь постучали — пришел свидетель. Нет, свидетели стучат вкрадчиво.

Вошла высокая женщина, лицо которой выражало довольно-таки сложную мину, соединившую настырность и подобострастие. Настырность от профессии, подобострастие от заготовленной просьбы, хорошо ему известной.

— Сергей Георгиевич, давненько вы не предлагали сюжетов для моего еженедельника.

Он не мог припомнить, чтобы добровольно давал ей сюжеты: вытягивала измором либо обязывал прокурор.

— Антонина Борисовна, для полноценного очерка вам надо прочесть дело, а мои дела все неоконченные. Идите в суд.