В загрудье ёкнуло от удара в дверь с той стороны. Ногой. Это мог сделать либо бандит, либо милиционер. Сделал милиционер, капитан Оладько, ведший за руку девицу, словно ребенка в детский сад.

— Сергей Георгиевич, дежурный к вам направил.

— Почему ко мне?

— Без бюрократии, ваша подследственность…

— Откуда девушка?

— Сидела в кустах за гаражами.

— На чем сидела?

— На почве.

В такой короткой юбочке? С такими испуганными глазами? С такими мокрыми щеками? Если бы ограбили, то ею занялась бы милиция. Значит… Капитан опередил:

— Есть подозрения, что ее изнасиловали и выбросили из машины.

— Надо сперва к врачу.

— В травмпункте были, повреждений нет.

И Оладько двинулся к двери. Рябинин удивился:

— А к гинекологу? А искать машину?

— Сергей Георгиевич, пока вы с ней разбираетесь, я в пару мест заскочу…

Он ушел: длинный, худой, выгоревший, напоминавший ископаемую кость допотопного животного. В кабинете осталась ненарушаемая тишина. За многолетие следственной работы Рябинин научился по внешнему виду потерпевшего определять, от какого преступления тот пострадал. Обворованный зол, смотрит агрессивно, ругает милицию, требует… Изнасилованные тихи, подавлены, в одежде непременный беспорядок…

— Ваше имя? — спросил Рябинин.

— Зачем?

— Здесь прокуратура, — напомнил он.

— А вы имеете право ни с того, ни с сего взять человека с улицы и допросить?

— Не имею, — согласился следователь.

— Почему же меня забрали?

— Вы сидели за гаражами на почве… на голой.

— Какой закон это запрещает?

Рябинин усмехнулся. Он знал силу своей усмешки. Не мистическая, не угрожающая и не презрительная. Усмешка насмешливая. Тогда его губы, щеки, взгляд и даже очки задевали человека какой-то сокровенной правдой. И человек…

Девушка раскрыла сумочку и достала платок вроде бы без определенной цели. Но цель туг же появилась — она заплакала тихо, без всхлипов, в платок. Рябинин ждал, давая выход эмоциям. Она всхлипнула:

— Я потеряла шляпку…

— Из-за нее и плачете?

— Он обошелся со мной, как с проституткой!

Она поведала про якобы оброненную ею купюру, что и стало платой за секс. Уже подробнее рассказала про автомобиль, про кусты, про свое состояние… Платочек намок, намок и край желтой майки у шеи; Рябинину даже показалось, что повлажнели серьги-жемчужины, утратив блеск серебряного молока.

— И выкинул меня из машины, как блудливую кошку…

— Разве не знали, что нельзя подсаживаться к незнакомым мужчинам?

— Бабушка села…

— Прокуратурой только что закончено следствие: частник подсаживал девиц, угощал кофе со снотворным и насиловал.

— А если от кофе отказывались?

— Тогда предлагал кусочек торта с клофелином. Какая девушка откажется от сладкого?

Преступника надо поймать, доказать вину и предъявить обвинение. Все? Нет, не все, и, возможно, поймать-доказать-посадить еще не главное. Свидетель или потерпевший, отказавшись от своих показаний, может свести на нет всю работу. Поэтому Рябинин считал, что потерпевшего нужно как бы вести до суда: поддерживать морально, убеждать в его правоте, помогать пересиливать страх… Сможет ли эта заплаканная девушка выстоять в перекрестии взглядов судей, прокурора, адвоката?

— Так, пишите заявление, а потом допрошу официально.

— Какое заявление?

— О том, что вас изнасиловали.

— Меня не изнасиловали.

Рябинин изучал ее глаза — промытые слезами, а потому честные. Доводить до суда… Споткнулись на первом шагу.

— Почему же милиция решила, что вас изнасиловали?

— Не знаю. Я рассказала, как было.

— А как было?

— Секс.

— Добровольный?

— Как вам сказать… — Девушка замялась, но не правду скрывала, а сама не могла разобраться. — Он меня взял истомой.

— Утомил, что ли?

— Нет.

— Тогда что за истома?

— Состояние непередаваемое… Словно засыпаешь… Как в гамаке… Но все чувствуешь.

— Опишите его внешность. — Рябинин вспомнил подобное состояние у другой девушки.

Как и предполагал: выше среднего роста, темный сверлящий взгляд, манеры дипломата, прикид артиста, пьянящая аура… Рябинин на всякий случай записал имя девушки и адрес.

— Ну что же, на нет и суда нет. Всего хорошего.

Она ушла, немного удивленная скоротечным концом дела. Рябинин знал одну жизненно-процессуальную истину: если женщина не сопротивлялась, то изнасилование труднодоказуемо. Он взял трубку и позвонил Леденцову.

— Боря, по району бродит маньяк.

— Убивает?

— Насилует.

— При помощи удавки, ножа или пистолета? — Майор уловил ернический тон следователя.

— При помощи истомы.

— Это тот?

— Тот.

— Сергей Георгиевич, не трать зря времени: если женщина без синяков, то нет и насилия.

— А насилие моральное?

— Ха! Напротив прокуратуры дом ремонтируется, забором обнесен. На нем висит объявление: «Сдаю дочку на ночь за три тысячи рублей», и телефончик.

— Неужели?

— Капитан Оладько уже начал копить деньги.

Иногда художнику требовалось общество. Нет, не собратьев по кисти, не профессиональных разговоров, не выпивок до утра. Хотелось сборища отстраненного, которое, не касаясь тебя и не втягивая, тихонько шумит где-то рядом. Сам по себе, но ты не одинок.

Кафе «У друга» он увидел случайно на берегу почти игрушечного канала. Невидимое течение, гранит берегов, на которые выходят кованые воротца-двери. Бронзовая лампа над входом жила маячной жизнью: медленно загоралась и медленно гасла. Продолговатый зал со столиками на двоих. Деревянные подсвечники, белые скатерти, цветы в хрустальных стаканчиках — никакой пластмассы. Инструментальное трио играло без всякой эстрады, за столиком, словно пришли в гости.

Официант, строгий и молчаливый, как контрразведчик, положил перед ним карту вин. Художник выбрал бутылку простого красного, столового. Но блюда заказал изысканные и много, достаточных для семисотграммовой бутылки.

Художнику здесь нравилось. Сплошная молодежь, парочки, поскольку столики на двоих: пожилые теперь по ресторанам не ходили. Какое-то домашнее биополе объединяло всех, словно собрались одни знакомые. Да и скрипка умиротворяла высокой нежно-вибрирующей нотой.

Официант принес салат из крабов в оригинальном стакане молочного стекла с надетым на край кусочком лимона. Художник выпил полбокала вина и принялся за крабов. И, как всегда, физиологическое наслаждение перешло — нет, соединилось — с интеллектуальным. Пил и ел он размышляя…

Смысл жизни не в способности ли постоянно быть на гребне восприятия всего сущего? Работы, запаха цветов, вкуса крабов, горчинки вина… Вернее, так: в способности не только восприятия, но и наслаждения всем сущим? Выпив еще полбокала, мысль он уточнил: во всем сущем — работе, запахе цветов, вкусе крабов, горчинке вина — есть та сердцевинка, которая все это сущее делает прекрасным. Женщина. Тем более что она, женщина…

Сидела через столик в одиночестве. Ничего не ела и не пила, лишь изредка нагибаясь и нюхая букет, который был пышнее и разнообразнее, чем в других вазах. Уж не розы ли? Видимо, проститутка: хоть одна на кафе, да положена.

Официант поставил перед художником тарелочку: высокие тонкие булочки, похожие на пеньки, украшенные сверху шапочками красной икры. Если бы ее положили больше, то булочки сошли бы за подосиновики. Или за мухоморы?

И возник логический ряд. Что такое икра? Еда, причем весьма несущественная, но вкусная. Значит, греет душу. А для чего душа человеку? Коммунисты проиграли демократам, потому что вбивали людям мысль — душа для работы. Демократы их поправили — душа для наслаждения автомобилем, сексом, пивом, турпоездками. И народ пошел за демократами. Наслаждение женщиной…

Она продолжала смотреть на него. И тогда художник тоже глянул на нее изучающе, в порядке, так сказать, вежливого интереса…

Вряд ли проститутка. Слишком оригинальна. Длинное, стелющееся платье вроде туники, черной, но удивительно прозрачной, под которой было белым-бело. Нет нижнего белья? Лицо… Его не нарисуешь, только если вычертить. Острый нос, тонкие губы с резкими краями, остренький подбородок, узко выступающие надбровные дуги и оттого тоже острые… Скулы — и те вздыбились, словно хотели заостриться. Лишь глаза круглы и черны, как ее туника; как и волосы, перехваченные красной лентой. Не женщина, а мрачная пикантная птица.