— Ага.

Ей не шестнадцать ли? Самый возраст для любви. Считать женщину взрослой надо не с шестнадцати или с восемнадцати, не с даты получения паспорта или со дня устройства на работу, а с момента вступления в половую связь. Как переспала с мужчиной, так и взрослая. Поэтому Луизу он прижал крепче и с более цепким охватом, чтобы проверить ее груди — груди были.

— Накрапывает. — Луиза поежилась.

Серая рыхлая туча оседала на деревья. В парке потемнело, как в лесу. В тополиной аллее стало пусто и черно.

— Луиза, что есть любовь?

— Кто не любил, тот будет; кто любил, тот не забудет.

— Верно подмечено, — согласился художник и свернул с аллеи на свободную травку.

Высокий кустарник с ярко-алыми прутьями, краснел неожиданным островом в зелени парка. В нем, как погруженная на сумеречное дно, стояла скамейка. Художник посадил Луизу, сел сам — и в парке они исчезли.

Пахло травой и пивом. Под ногами шуршали бумажные стаканчики и катались пустые бутылки. Шаткая скамейка под напором любви будет скрипеть, оповещая о радостном действии. Да никого нет…

Он расстегнул ее курточку — не груди, а пара яблок мелкого сорта. Закатал юбку — не ноги, а теплые жердочки. Положил руку на живот — не трусики, а лоскуток из паутинки. Он приклонил ее к дощатой спинке. Скамейка стонала долго и не эстетично…

— Во, блин! — раздался мужской голос над их головами.

Художник вскочил, оказавшись рядом с жилистым верзилой. Тем, из кафе «У друга». Длинный, с геометрической головой, цельнометаллической. Парень хихикнул и укорил:

— А еще художник.

— Что тебе надо?

Он продолжал ухмыляться, как бы предлагая художнику самому сообразить, что этому верзиле надо. В голове художника скакали почти одновременные мысли, одна ядовитее другой: какая-то подстава? Хозяин, Дельфин, следит за ним? Луиза — девушка этого орангутанга? Сейчас будет драться?..

— Что надо? — повторил художник напорным, уже оборонительным голосом.

— Спасти тебя, козла.

— От кого спасти?

— Ты же Луизку трахнул…

— Кому какое дело? — Голос художника опал.

— Хочешь срок схлопотать?

— Какой срок?

— Который на нарах волокут.

— За что?

— За траханье.

— А я не насильник.

— Насилие ни при чем: она малолетка.

— Нормальная…

— Козел, Луизке тринадцать лет.

Хлынувшая теплота обессилила тело художника. Ему захотелось сесть на скамейку. Верзила, уловив это желание, примирительно оказал:

— Пойдем, машина ждет.

— Куда?

— С тобой хозяин хочет базарить.

Ни к какому хозяину художник бы не поехал, но необычность положения волю подавила. Как пишут в газетах — нештатная ситуация. Было чувство человека, пойманного на мелкой краже.

Он полагал, что поедут в кафе «У друга». Но автомобиль остановился на тихой улице у приземистого здания с зашторенными окнами. В сумерках художник не успел разглядеть серую доску с названием фирмы. Все было солидно: охранник у входа, ковровая тишина в коридоре, приемная с секретаршей, которая не сидела, а почему-то стояла, чтобы показать ноги в бледно-зеленых колготках, такие длинные и тонкие, что походили на водоросли.

Верзила провел в кабинет.

Хозяин, Дельфин, постройнел, может быть, за счет тонкого свитера и брюк цвета «зеленый мох». И не было очков: они лежали на столе, на пластиковой папке, где смотрелись солиднее, чем на носу хозяина. Дельфин улыбнулся:

— Ты посетил меня в кафе, и я счел необходимым пригласить тебя в гости.

— Через верзилу, — буркнул художник.

— Через водителя, который тебя привез, — поправил хозяин.

Он махнул рукой, и верзила исчез. Художник, знавший о мафиозных бизнесменах по детективам, ждал чего-то вроде притона с недопитыми бутылками и недоодетыми девицами. Тут современный офис, в котором даже компьютер имелся. Дельфин его понял.

— Фирма «Интервест». И я директор. Вопросы есть?

— Чем фирма занимается?

— Оказывает гражданам разнообразные услуги.

— Например?

— Например, угощает кофе.

Его слова мгновенно были услышаны: водоросленогая секретарша внесла подносик с чашками. Дельфин глянул на них неодобрительно. Секретарша ждала и дождалась — хозяин весело предложил:

— Может, по водочке, а?

Художник ответить не успел: водоросленогая уже поставила рядом с кофе второй поднос с водочками-рюмочками.

— К чему?

— Меня зовут Игорь Лжицын, — представился Дельфин, разливая водку.

— Я спрашиваю, к чему угощение?

— К разговору, Викентий. Правильно, Викентий? Хотя девицам ты назывался по-разному.

— На какую тему?

— Была бы водочка, а тема найдется, — засмеялся Дельфин, оказывается, имевший редкую фамилию Лжицын.

Рюмки были наполнены. Момент отказаться художник упустил, засмотревшись на миску вроде бы из необожженной глины, в которой в маринаде плавали маленькие и тонкие, с детский мизинец, однообразно-пупыристые огурчики. К ним не шли ни тарелки, ни ножи, ни вилки — лови руками и бросай на зуб.

— За складный разговор, — предложил бизнесмен.

Художника уговаривать не пришлось, ему стало любопытно: зачем он потребовался Дельфину. Похоже, что Луиза из парка тут ни при чем. Они выпили. И хозяин спросил, вложив в слова многозначительность:

— Викентий, ты веришь в планирование судьбы?

— Она сама складывается.

— Я тоже так думал, пока судьба меня трижды не клюнула в задницу. Выпьем?

Питье такой скоростью художник не привык. Не привез ли его фирмач с единственной целью — выговориться? Они выпили.

— Случай первый, Викентий. Был я в командировке, заработал бабок прилично. Сижу один в номере. Входит девица, из носа кровь проступает. Я засуетился в смысле помощи. А она закрывает дверь на ключ, мгновенно сбрасывает с себя одежду, бьет окно и кричит «помогите».

— Почему?

— Якобы хочу изнасиловать.

— Зачем ей это?

— Получить с меня бабки. Чтобы откупился. Платить я не стал, ну, и сел на пару лет. Выпьем?

Они выпили. По третьей? Художник ощутил прилив к голове крепких радостных сил. И эти силы дали иное направление его мыслям: что противоестественного в том, что бизнесмену захотелось поговорить с художником? Деловых людей всегда тянуло к людям искусства. В конце концов, не такой уж он и Дельфин, Игорь Лжицын.

— Викентий, слушай второй сюжет. Пришли рыночные отношения. Устроился в фирму шестеркой. Послали меня сдать деньги в банк, который через квартал. В одной руке кейс, у второй руки сопровождающий. А жара асфальт плавит. Идет машина с ящиками пива. Руку поднял, пару бутылок с борта купил. Откупорили… А где кейс с деньгами? Поставил его на подножку, а грузовик укатил. Гонялись на такси, по автобазам шерстили… Не нашли ни грузовика, ни денег. Пришлось мне в возмещение ущерба квартиру свою продать. Выпьем?

У художника водка с огурцами соединилась причудливо, породив догадку: Лжицын хочет взять его на работу инкассатором. Впрочем, причудливо соединяться стало не с чем: если водки еще имелась половина литровой бутылки, то огурчики кончились. Бизнесмен своим трезвым взглядом правильно оценил пьяный взгляд художника, крикнув:

— Буль!

Зачем он зовет собаку? Или это секретарша с ногами, похожими на водоросли? Но вошел тот же верзила, в майке. Его худое тело было свито — нет, не из мускулов, — а из толстых и тонких жил.

— Буль, пригласили гостя, а где же закуска?

Через пять минут на столе уже был не подносик, а поднос: колбаса, копченая рыба, ветчина и миска из необожженной глины с плавающими калиброванными огурчиками.

— А эту гадость убери, — бизнесмен указал на бутылку с пепси. — Водку не запивают.

— Буль… Это имя? — спросил художник.

— Половинка имени.

— А полное?

— Бультерьер. Он незаменим для дипломатических встреч.

— Хорошо убеждает?

— Не знаю, но «дипломат» отберет. Выпьем?

— Мне, пожалуй, хватит.

— Викентий! — удивился Дельфин. — А третья история, ради которой и позвал?