«ПЛЕЙБОЙ»: Как бывший военнопленный, что вы чувствуете по поводу наших нынешних пленных, возвращающихся из Вьетнама?
ВОННЕГУТ: Вероятно, то, что они говорят, говорится ими по требованию нашего правительства. Но это не должно нас удивлять. В любом случае у этих людей был свой прямой интерес – на войне они являлись высокооплачиваемыми специалистами. Наши сорок пять тысяч крестов во Вьетнаме – дети семей из низших классов. У нас уже были массовые жертвы – на шахтах Пенсильвании, в гетто. Погибшие во Вьетнаме не зарабатывали больших денег, не сделали себе карьеру. Для них война обернулась адом. Зато специалисты говорят о войне: «О, это первоклассное занятие!» И им платят столько же, сколько получает исполнительный директор редакции крупного журнала. Это профессиональные военные, они готовы ехать куда угодно и воевать когда угодно.
«ПЛЕЙБОЙ»: Вы без особого сочувствия относитесь к тому факту, что их интернировали, не так ли?
ВОННЕГУТ: По поводу некоторых вещей я упрям как осел. Например, по поводу того, чем авиация отличается от пехоты. Я люблю пехоту. Если бы случилась война, а я был молод, и война была бы справедливой, я снова пошел бы в пехоту. И больше никуда. До дела Уильяма Келли я считал, что пехотинцы по большому счету достойны уважения. И это чувство жило среди пехотинцев других стран, участвовавших в войне. Только пехота достойна уважения, а все остальное под вопросом – даже артиллерия, которая, как вы знаете, прячется в кустах и лупит снарядами оттуда. Это, конечно, глупо, но именно так я считаю. Кроме того, я не люблю офицерство.
«ПЛЕЙБОЙ»: Почему?
ВОННЕГУТ: Все они – дерьмо. Каждый офицер из тех, кого я знал. Об этом я как-то говорил в академии Вест-Пойнт, и они сочли это смешным. Но всю свою жизнь я не любил офицеров из-за манеры, какой они разговаривают с простыми пехотинцами. То, как они это делают по отношению к тем, кто ниже их чином, совершенно недопустимо. На днях мой друг приезжал сюда и купил пальто, которым очень гордится. Но мне оно не нравится – из-за эполетов; и, я думаю, он должен их срезать.
«ПЛЕЙБОЙ»: Насколько можно судить по «Механическому пианино», где довольно сурово порицаются ученые и вообще научный взгляд на мир, вы эту публику тоже не любите. Изменился ли ваш взгляд на ученых за двадцать один год, прошедший с момента публикации книги?
ВОННЕГУТ: Ученые существенно изменились. Обычно люди следуют стереотипам, потому что это делает жизнь других проще. Так, профессора действительно были рассеянными; от них этого ждали, и они оправдывали ожидания. Профессура принялась культивировать это качество, пока оно не породило привычку: пропускать назначенные встречи, забывать о важных юбилеях. Время это прошло; теперь все не так. Многие ученые в прошлом очень напоминали Ирвинга Лэнгмюра. Он был нобелевским лауреатом, и мой брат, сам прекрасный ученый, работал с ним. Так я познакомился с этим человеком. В отношениях социальных он был настоящим ребенком и утверждал, что его цель – докапываться до истины, что она никогда не принесет вреда человеку, а его самого нисколько не интересует то, как будут использоваться его открытия. Многие ученые размышляли похожим образом, и я знал их, поскольку в компании «Дженерал электрик» был специалистом по связям с общественностью и главным образом работал с исследовательской лабораторией, где трудились сотни первоклассных ученых. Так я и познакомился с ними – с сотрудниками, занимавшимися сверхнизкими температурами, кристаллами и электронными микроскопами. Я болтался среди них целыми днями, всюду совал свой нос и со всеми разговаривал. Тогда, в 1949 году, они были чистыми, невинными экспертами, имевшими дело с истиной и совершенно не заботившимися о том, что́ другие могут сделать с их открытиями.
«ПЛЕЙБОЙ»: Атомная бомба пока не оказала никакого воздействия на их мозги, верно?
ВОННЕГУТ: В тот момент – нет. Но потом они вдруг проснулись и решили: «Черт побери, пора на это обратить пристальное внимание». И они сделали это, после чего тот тип ученого, который был воплощен в Лэнгмюре, исчез. Это был присущий своему времени стереотип, выгодный политикам и промышленникам – такой ученый совсем не задумывался о последствиях применения сделанных им открытий. Теперь же ученые поняли: все, что они создают, кто-то может использовать. Таков уж закон жизни – если то, что ты создал, может быть применено во имя зла, его применят. Я гордился своим братом, ведь его работа была чиста и невинна – он занимался сухим льдом и йодистым серебром, с помощью которых можно было бы провоцировать осадки. Брат открыл, что при определенных условиях йодистое серебро вызывает то снег, то дождь. Но год назад я стал свидетелем шока, какой он испытал, узнав, что его йодистое серебро годами использовалось в Индокитае. А брат ничего не знал об этом. Его открытием может воспользоваться кто угодно – вы или я, например. Можем, допустим, с моего заднего дворика начать осаждать облака. Все, что нам нужно, – простой генератор, с его помощью мы пустим в небо дым с начинкой из йодистого серебра. И поскольку мой брат всегда держался начеку по поводу возможного использования своих открытий военными, его действительно опечалило то, что он узнал о применении его разработок в войне. Таким образом, ученые стали думать о моральном аспекте того, чем они занимались. Несколько лет назад Норберт Винер, математик из Массачусетского технологического института, написал в журнале «Атлантик», что не собирается более снабжать информацией промышленность и правительство, потому что людям, там работающим, не хватает благородства и они используют научные открытия отнюдь не в гуманных целях.
«ПЛЕЙБОЙ»: А что вы думаете о таких ученых, как Вернер фон Браун?
ВОННЕГУТ: Он инженер, а не ученый. Что я о нем думаю? Я его не знаю, но мне кажется, что ему присуща этакая бессердечная невинность, которая могла бы позволить бессердечному человеку, но законопослушному гражданину, изобрести и построить электрический стул. В прошлом он был изобретателем военных систем. А изобретатели военных систем, включая Леонардо да Винчи, друзьями обычного человека не являются.
«ПЛЕЙБОЙ»: По крайней мере, до настоящего момента космическая программа не была связана с военным использованием науки и техники. Что вы думаете об этом?
ВОННЕГУТ: Я ездил смотреть очередной запуск на Луну. Я всегда был против космической программы – просто потому, что все это очень дорого и делается в страшной спешке. Мы разработали соответствующую этой цели технику, но, как мне кажется, здесь не стоит особенно торопиться – лететь на Луну, тратить огромные деньги. Исследования Луны мы можем распланировать на 500 лет. В конце концов, мы знаем, что на Луне нет ресурсов, которые можно было бы достаточно дешево доставлять на Землю, и нет атмосферы. Даже если бы весь наш этот спутник был выложен алмазами, пользы от этого было бы мало. Все это напоминает водевиль. Ученые понимали, что в лунную программу вложены большие деньги и они должны быть потрачены. И их потратили на инженерные разработки. Но с таким же эффектом их можно было вбить в строительство небоскреба, огромного моста или еще во что-нибудь. Все это не наука, а шумиха и шоу-бизнес. В значительной степени ответственность за все несет Джон Ф. Кеннеди. Он любил состязания. Кеннеди был крепким, полным радостной энергии атлетом и любил побеждать. И это было не такой уж плохой идеей – космические победы могли взбодрить американцев, сделать нас более энергичными. Все пошло немного не так, но Кеннеди, с его энтузиазмом, действительно желал добра людям Америки. Он полагал, это воодушевит нас.
«ПЛЕЙБОЙ»: Именно тогда большинству все это надоело. Почему, как вы думаете?
ВОННЕГУТ: Все это выглядело уж слишком по-детски. Даже для детей. Моим детям, например, все это было совсем неинтересно. На Луне им делать нечего. Даже третьеклассник знает, что там нет атмосферы. Нечего есть, пить, не с кем поговорить. Даже в Сахаре или на Северном полюсе есть кое-что поинтереснее.
«ПЛЕЙБОЙ»: Научно-фантастические книги о том, как это произойдет, оказались гораздо более живописными, чем реальность, не так ли?
