Они тоже перестали разговаривать, услышав выстрелы. Со своего крыльца мы увидели, как жители вышли на улицу, уложив на головы пожитки. Не произнося ни слова, они потянулись из Оверри, прочь от выстрелов.

Доктор Уначукву, официальный представитель принимающей стороны, все не приходил. Оставаться в Оверри становилось страшновато. Орудий мы больше не слышали. Мудрым они уже сказали все, что нужно.

Дизельный генератор работал. Это еще она вещь о гибнущих городах, которую я узнал: хочешь обмануть врага, оставляй свет включенным.

Наконец явился доктор Уначукву. Ему хотелось побыстрее уехать, но он не прекращал улыбался. Доктор сидел за рулем своего «Мерседеса», заднее сиденье у которого было завалено коробками и чемоданами. Сверху поклажи лежал восьмилетний сын доктора.

Все это я написал очень быстро. Теперь понимаю, что не выполнил своего обещания и говорил не о величии народа Биафры, а о той жалости, какую к нему испытывал. Я оплакивал детей. Рассказал о женщине, которую облили бензином.

Что до величия нации, то, наверное, это истина, что все нации велики и даже божественно велики в момент своей гибели. Прежде биафрианцы никогда не сражались. На сей раз они воевали достойно. Сражаться в будущем не будут.

Они никогда не сыграют «Финляндию» на своей древней маримбе.

Мир вам.

Мои соседи спрашивают меня, что они могут сделать для Биафры сейчас. Интересуются, что могли бы сделать для Биафры раньше.

Я отвечаю:

– Ничего. Это внутреннее дело Нигерии, и вы можете по этому поводу только горевать.

Тогда они спрашивают: а не следует ли им ненавидеть нигерийцев, чтобы, так сказать, соответствовать моменту?

И я говорю:

– Нет.

Надеюсь, вы будете по-настоящему рады, когда станете частью образованной Америки. Что касается меня, то мне в этом постоянно отказывали.

Как я недавно заявил на праздновании Дня земли в Нью-Йорке, законченных пессимистов нечасто приглашают произносить речи ранней весной. Я давно предсказывал, что все будет очень плохо; так и получилось.

Главная проблема, как мне кажется, заключается в том, что большинство людей, которые управляют нами, кто распоряжается властью и нашими деньгами, – юристы и военные. Юристы предпочитают забалтывать все наши проблемы. Военные хотят, чтобы мы определились с тем, кого считаем плохими парнями, чтобы они пустили им пулю в лоб. Но это не лучшие решения, особенно в том, что касается очистки канализации или контроля за уровнем рождаемости.

Я требую, чтобы администрация колледжа Беннингтон организовала здесь пункт подготовки офицеров-резервистов. Необходимо знать о военных как можно больше, поскольку в их руках много власти и большие деньги. Большой ошибкой является то, что военных удаляют с университетских кампусов и помещают в такие гетто, как Форт-Беннинг и Форт-Брэгг. Пусть делают то, чем они так гордятся, среди образованных людей.

Когда я учился в Корнелльском университете, более всего стимулировало меня к размышлениям то, что я узнал именно в таком пункте подготовки. Это были правила обращения с оружием, маршировка на плацу, как со мной разговаривали офицеры. Поскольку в университете я прошел курс военной подготовки, в конце Второй мировой войны меня сделали капралом. После войны, как вам известно, я прилично заработал на своем пацифизме.

Кроме самих военных, вам в колледже необходимо и их вооружение, особенно такое, какое позволяет расправляться с целыми толпами, – пулеметы и танки. Среди молодых людей сегодня тенденция собираться толпами. Но они должны понимать, как легко с помощью пулеметов и танков контролировать подобные сборища молодых людей.

По поводу танков существует базовое правило, которое вы обязаны знать: единственным человеком, победившим танк, был Джон Уэйн. Но он сидел в другом танке. Теперь по поводу пулеметов. Они работают как садовые шланги – с тем отличием, что разбрызгивают смерть. К ним следует относиться осторожно.

Настоятельно советую, когда вы имеете дело с танками или пулеметами: находитесь внутри, а не вне системы.

Я выгляжу пессимистом? Три года назад я преподавал в Университете штата Айова. У меня учились сотни студентов. Насколько мне известно, ни один из них не счел возможным оставить потомство. Я знаю только один подобный пример массового отказа от производства себе подобных, и относится он к Тасмании, к 1800-м годам. Тасманийцы отказались иметь детей и вообще заниматься любовью, когда белые колонисты, преступники из Англии, принялись охотиться на них ради развлечения.

Когда-то я был оптимистом. Это было в детстве, в Индианаполисе. Те из вас, кто бывал в Индианаполисе, понимают, как непросто быть в этом городе оптимистом. Там есть только гонка «500 миль Индианаполиса», затем 346 дней мини-гольфа, а потом – опять гонка.

Мой брат Бернард, который был старше меня на девять лет, готовился стать большим ученым. Позднее он открыл, что частицы йодистого серебра способны осаждать некоторые виды облаков в виде дождя или снега. Но в то время под его воздействием я стал большим энтузиастом науки. Считал, что ученые со временем поймут, как все на земле устроено, как работает, и заставят это работать еще лучше. Я был совершенно уверен, что, когда мне исполнился двадцать один год, какой-нибудь ученый уже сделает цветную фотографию Господа Бога и продаст ее журналу «Популярная механика».

Научные истины должны были сделать нас счастливыми и благоустроенными.

Что в действительности произошло, когда мне исполнился двадцать один год? Мы сбросили одну научную истину на Хиросиму и всех там убили. Сам я к тому времени вернулся из Дрездена, который был разрушен до основания. В Дрездене я был военнопленным. В этот момент мир начинал узнавать ужасную правду про немецкие лагеря смерти. И тогда я откровенно поговорил сам с собой.

– Эй, капрал Воннегут! – сказал я себе. – Наверное, ты был неправ, став в свое время оптимистом. Похоже, пессимизм вещь понадежнее.

С тех пор я был настроен неизменно пессимистично, за некоторыми исключениями. Чтобы убедить свою невесту выйти за меня замуж, я должен был обещать ей, что наше будущее будет божественным. Потом мне приходилось врать то же самое о будущем всякий раз, когда у нас должен был родиться очередной ребенок. И наконец, я вынужден был всякий раз делать то же самое, когда жена принималась угрожать, что бросит меня, потому что я пессимист.

Много раз я спасал наш брак, восклицая:

– Подожди! Я вижу свет в конце тоннеля!

Жаль, что мне не удастся показать этот свет и вам. Моя жена умоляла, чтобы я сделал это. Никакого света нет и не будет. Все станет невероятно плохо, а хорошо не будет никогда. Если бы я вам солгал, у меня возникло бы ощущение, что я солгал, и это был бы повод для уныния. А у нас и без того достаточно поводов для уныния.

Я хотел бы подарить лозунг вашему классу, всему вашему поколению. Это строка из моей любимой шекспировской пьесы, «Генриха VI», из третьей части. В первой сцене второго акта, как вы помните, Эдуард, граф Марч, который впоследствии станет королем Эдуардом, входит с Ричардом – тот будет герцогом Глостером. Они – сыновья герцога Йорка. Прибыв во главе своих войск на равнину возле Креста Мортимера в Херефордшире, они получают известие, что их отец обезглавлен. Кроме всего прочего, Ричард произносит слова, которые я и предлагаю вам взять в качестве своего девиза: «Рыдая, умаляешь горя глубину».

И вновь: «Рыдая, умаляешь горя глубину».

Но в этой же пьесе, которая явилась для меня утешением, есть и другая строка: «Наступишь на червя – он норовит вцепиться». Не буду даже напоминать вам, что это слова лорда Клиффорда из первой сцены второго акта[4]. Я думаю, что фраза, по замыслу автора, должна была нести в себе заряд оптимизма, но хочу заметить: попробуйте наступить на червя, и вряд ли он сможет потом вцепиться вам в ногу.