ВОННЕГУТ: Конечно! В церкви произносится много успокоительной лжи. Не в достаточном количестве, но кое-что есть. Хотелось бы, чтобы проповедники врали более убедительно относительно того, какими честными и человеколюбивыми мы все должны быть. Я никогда не слышал проповеди о мягкости или сдержанности, ни разу не слышал, чтобы проповедник говорил, как это плохо – убивать. Ни один из них не возражает против обмана в бизнесе. В году пятьдесят два воскресенья, но каким-то образом ни одна из этих тем в церкви даже не поднимается.
«ПЛЕЙБОЙ»: Существует ли религия, превосходящая все прочие?
ВОННЕГУТ: «Анонимные алкоголики». Они дарят вам большую семью, члены которой связаны почти кровным братством – в силу того, что все они переживают одинаковую катастрофу. Одна из самых замечательных сторон бытия «Анонимных алкоголиков» заключается в том, что к ним присоединяются люди непьющие, которые только притворяются алкоголиками. И причины тому – социальные и духовные. Они говорят там о своих реальных проблемах, о которых, как правило, в церкви не скажешь. То же самое касается домов для реабилитации бывших заключенных, наркоманов – туда стремятся попасть люди, кому необходимы собеседники, братские или сестринские отношения, которым нужна большая семья.
«ПЛЕЙБОЙ»: Но почему?
ВОННЕГУТ: Это тоска по общению. Мы – общество одиночек, фрагментированное фабричной системой. Люди вынуждены передвигаться вслед за своим рабочим местом, когда благосостояние покидает одну местность и попадает в другую. Люди уже не живут оседлой жизнью. Но они должны жить именно так. Подобное существование действует на человека умиротворяюще. На днях в баре в Гринвич-Виллидже я говорил с адвокатом Объединенного профсоюза шахтеров, и он рассказал, что многие шахтеры в Пенсильвании не хотят уезжать из штата, хотя работы почти никакой. Там вся жизнь у них крутится вокруг церкви да еще музыки. У них там хоры, которым по сто лет, выдающиеся хоры. И люди не хотят ехать куда-нибудь в Сан-Диего, строить корабли или самолеты. Они остаются в Пенсильвании, там их дом. И это умно. У человека должен быть дом. Мои отец и дед были архитекторами. Дед первым в Индиане получил лицензию, и он построил дом, чтобы в нем прожило несколько поколений. Конечно, теперь там похоронное бюро и школа игры на укулеле. Но в течение своей жизни мой отец построил еще два дома – он мечтал, что в них будут жить последующие поколения семьи. Мне бы хотелось, чтобы семейные гнезда имелись у всех американцев.
«ПЛЕЙБОЙ»: Но теперь вы живете в Нью-Йорке, в квартире.
ВОННЕГУТ: Увы, я оторвался от корней и уже привык к этому – таковы издержки профессии. Но я хотел бы, чтобы люди имели возможность на всю жизнь остаться в одном месте; уезжать, путешествовать по миру и обязательно возвращаться домой. Это утешает, умиротворяет и придает уверенность. Теперь, когда бы я ни приехал в Индианаполис, меня мучает детский вопрос, который я вынужден задать вслух: «А где моя кровать?» Я вырос в этом городе; теперь там живут почти миллион человек, но во всем городе нет места, где стояла бы постель, принадлежащая мне. Поэтому я спрашиваю: «Где моя кровать?» – после чего отправляюсь в гостиницу. Дома больше нет. До недавнего времени, как вы знаете, у каждого был постоянный набор родственников. И каждый мог отправиться в гости в дюжину домов. Поэтому, когда женатая парочка устраивала побоище, любой из них мог отправиться за три дома от места сражения и оставаться в доме близкого родственника, пока чувства нежные не проснуться вновь. Или, допустим, ребенок, которому осточертели родители, мог смотаться на время к дядюшке. Теперь этого, увы, нет. Каждая семья заперта в свою маленькую коробочку. Соседи ей уже не родственники. Нет поблизости дома, куда можно пойти и найти сочувствие. Когда Никсон принимается размышлять: «А что же такое случилось с Америкой?» – ответ оказывается простым. Нам мучительно не хватает друзей и родных. А они у нас были бы, если бы мы постоянно жили в своем доме, в окружении постоянных соседей.
«ПЛЕЙБОЙ»: А что вы думаете по поводу тех, кто предпринимает попытки создания альтернативных социальных структур, таких как коммуны?
ВОННЕГУТ: Они хотят вернуться к тому способу существования, который человеческие существа вели на протяжении миллиона лет, а потому это умно. К сожалению, коммуны, как правило, держатся недолго и в конце концов разваливаются, поскольку их члены не являются по-настоящему родственниками, и у них мало общего. Чтобы община или иное сообщество действительно существовала, должно сложиться такое положение, при котором один человек знает, о чем думает другой, даже не задавая вопросов. Так дело обстоит в примитивных сообществах. Молодые основатели современных коммун, договорившись с другими такими же людьми, пытаются сплотиться в сообщество, но они должны понимать, насколько отличаются друг от друга его члены. Однако их детям при условии, что коммуна существует долго, будет жить вместе уже легче, у них появится больше общих мнений и интересов, и они будут родственниками в большей степени, чем старшее поколение.
«ПЛЕЙБОЙ»: Вы занимались исследованиями на этот счет?
ВОННЕГУТ: Нет, не занимался. Просто боялся: вдруг обнаружу, что неправ! И разрушу свою маленькую солнечную мечту о более счастливом человечестве. Без такой мечты мне не справиться со своим пессимизмом. Она принадлежит только мне, и не говорите, что я неправ: человечество станет счастливее, чем сейчас. Но не когда победит рак, слетает на Марс, избавится от расовых предрассудков или вернет жизнь в озеро Эри, а когда вновь найдет способ существовать в форме примитивных сообществ. Это моя утопия. И она мне необходима.
«ПЛЕЙБОЙ»: Вокруг вас есть сообщество близких вам людей?
ВОННЕГУТ: О, есть множество людей, которые готовы поговорить со мной по телефону. И я получаю множество приглашений от желающих встретиться.
«ПЛЕЙБОЙ»: Но у вас же есть родственники, не так ли?
ВОННЕГУТ: У меня целая куча родственников, но все они разбросаны, а многие уже ушли. Кроме того, каждый думает на свой безумный лад.
«ПЛЕЙБОЙ»: А вы хотите находиться с людьми, которые живут рядом и думают так же, как вы?
ВОННЕГУТ: Нет, это будет недостаточно примитивное сообщество. Я хочу жить с людьми, которые вообще не думают – чтобы и мне не нужно было думать. Я устал от этого. Тем более что размышления не очень-то помогают. Человеческий мозг – слишком сильная машина для мелочовки практических забот, с которыми мы сталкиваемся в нашей Вселенной. Мне бы хотелось жить с аллигаторами, думать, как аллигатор.
«ПЛЕЙБОЙ»: А не может это чувство проистекать от усталости, вызванной тем, что вы недавно закончили новую книгу?
ВОННЕГУТ: Нет.
«ПЛЕЙБОЙ»: Хотя вы предпочли бы быть аллигатором, не могли бы мы все-таки еще поговорить о людях?
ВОННЕГУТ: Люди слишком хороши для этого мира.
«ПЛЕЙБОЙ»: Вы знаете о сообществах, в которые хотели бы вступить?
ВОННЕГУТ: Люди искусства составляют некую большую семью. Я полагаю, что принадлежу к ней. Художники обычно хорошо понимают друг друга, и никому ничего не нужно объяснять. В Нью-Йорке есть коммуна, она мне очень нравится, но я не хотел бы в нее вступать. Она основана одной моей знакомой. Там все со всеми трахаются. Это умно, поскольку формируется нечто вроде кровных связей. Конечно, в буквальном смысле связывает их не кровь, а некая иная жидкость, но и здесь возникает магическая связь, позволяющая одному человеку видеть в другом родственника. Моей знакомой пришлось потратить немало времени на создание этого сообщества, потому что существует множество людей, неспособных к подобному общению, неготовых сломать барьеры. Но все это действительно похоже на церемонию вступления в братство – как она описана в «Томе Сойере», где Том и Гек подписывают свою клятву кровью. Включены субстанции, лежащие в самом основании нашей жизни. Недавно я видел по телевидению фильм об исследованиях Верхнего Нила. Там британская экспедиция была остановлена вождем местного племени, и тот не позволял британцам двигаться дальше, пока они не смешают свою кровь с кровью вождя. В Нью-Йорке я знаю еще одну женщину – она организовала коммуну, основанную на ежевечернем совместном поедании огромных мисок чили со спагетти или рисом. Это тоже жизнеобразующие субстанции.
