Я пытаюсь сосредоточиться, но мир кружится — я думаю о том, что должна здесь найти. Приз Рэя. Новую меня.

Она должна быть идеальной. Она должна заставить его забыть обо всём.

Или хотя бы обо мне.

Я делаю глубокий вдох, чтобы мир перестал вращаться, и смотрю.

Смотрю и вижу девочек. Вот одна. Вот другая. И ещё одна. Я беру блокнот, поднимаю карандаш.

Первая девочка — блондинка, немного полноватая, сосёт палец. Рэю понравится отучать её от этого. Я аккуратно записываю: «блондинка, сосёт палец».

Но с ней няня или мама — женщина, которая подает ей свёрток в фольге, а девочка раздражённо его отталкивает. Рэю не понравится, что мать/няня постоянно рядом. Хотя… людей можно отвлечь, а Рэй очень не любит, когда еда пропадает зря.

Две другие девочки, которых я вижу, темноволосые как я, гуляют одни. Возможно, их привезли сюда старшие братья или сестры, которым «поручили присматривать» за ними, а может, они поклялись, что после школы сразу же пойдут домой, но вместо этого отправились сюда. Они почти не играют, а просто стоят с угрюмым видом и смотрят на других. Я вижу — они будут кричать и отбиваться. Рэю это тоже понравится. Я записываю: «станет кричать и отбиваться, 2 шт.».

Потом откидываюсь на спинку скамейки и поднимаю лицо к солнцу. Даже не закрываю глаза.

— Ты не видела мой блокнот?

Я моргаю, солнце слепит глаза, и вижу перед собой девочку. Шесть? Семь? Восемь? Неважно. Она маленькая.

Каштаново-русые волосы, невероятно чистая и ухоженная. Ни пятнышка грязи на белой рубашечке и розовой юбке с улыбающимся цветочком на подоле.

— Блокнот?

— Он зелёный, с лягушкой, — говорит она. — Я каталась на качелях, а теперь его нет.

— Это не он, — отвечаю я и провожу пальцами по обложке блокнота, который крепко прижимаю к груди. Провожу по большой наклейке с лягушкой. — Наверное, кто-то забрал.

— И мой карандаш тоже.

— И твой карандаш.

Она вздыхает и садится рядом.

— Это был мой любимый. Папа подарил мне его на день рождения.

— О, — говорю я и ломаю карандаш пополам, улыбаясь, когда кусочки падают на землю под скамейкой.

— Ты мне не нравишься, — резко говорит она. — Ты злюка.

Она встаёт и уходит к качелям. Я наклоняюсь, поднимаю половинку карандаша с земли. Крупными буквами пишу на странице «АЛИСА», вырываю лист, а блокнот и половинку сломанного карандаша оставляю на скамейке.

Я нашла новую девочку для Рэя. Я нашла новую меня.

Всю дорогу домой я думаю о ней — как она будет плакать, кричать и умолять, точно так же, как когда-то я.

От этой мысли я улыбаюсь.

Все, кто видит мою улыбку в автобусе, отводят взгляд. Они понимают, что со мной что-то не так, что моя улыбка сулит боль кому-то другому.

Но никто ничего не говорит.

27

ТРИ ЖИЗНЕННЫХ УРОКА:

Никто тебя не заметит.

Никто ничего не скажет.

Никто тебя не спасёт.

Я знаю, что говорят в сказках, начинающихся с «жили-были», но они врут.

Тут такое дело: сказки — это ложь. Знаешь?

Смотри-ка, уже четыре жизненных урока. Теперь ты мой должник.

28

Дома ждет Рэй, усталый и раздражённый. Он заставляет меня трижды вставать на весы, прежде чем разрешает поужинать. Я отдаю ему то, что написала — страницу с заголовком «АЛИСА», — до того, как он даёт мне йогурт. На секунду мне кажется, что он сейчас отнимет йогурт обратно, но этого не происходит.

 — Писать ты ни хрена не умеешь, — только и говорит он. — Хорошо, что у тебя есть я, чтобы о тебе позаботиться.

Я проглатываю ложку йогурта и прошу воды. Рэй не разрешает мне встать, сам приносит стакан, а потом жестом показывает, чтобы я поднялась — он хочет сесть на моё место.

 — Расскажи мне о них, — говорит он, выбрасывая бумагу в мусорку и похлопывает себя по коленям, чтобы я села к нему, свернулась клубочком. Я подчиняюсь.

Его руки сильно сжимают мои ещё до того, как я заканчиваю описывать первую девочку. Йогурт я так и не доедаю. Позже он разрешает мне доесть подгоревший кусок мясного рулета из его ужина перед телевизором, а сам в это время наблюдает за тем, как два врача в сериале спорят о схеме лечения для умирающего мальчика.

 — Расскажи мне о них ещё раз, — говорит он, когда в доме уже погашены все лампы, кроме ночника с феей-принцессой, который он воткнул в розетку у меня в комнате. Фея машет волшебной палочкой, разливая по комнате розовый свет.

Я представляю, как она плавится, как из неё вырывается настоящее пламя, яркий огонь. Рэй храпит, а она сжигает его. Он просыпается, когда уже слишком поздно. Вот это была бы настоящая фея-крёстная.

 — Красивые, — отвечаю я Рэю. — Они были красивые.

 — Во что они были одеты?

Я придумываю наряды: пышные платьица с лентами и крошечные белые носочки, заправленные в изящные туфельки. Именно так он одевал меня много лет — пока платья не начали трещать по швам на бёдрах и груди, пока рукава не стали душить мои руки, оставляя красные следы.

 — Жаль, что мы не можем забрать их всех, — произносит он. — Но нельзя быть жадными. Жадность — это плохо. Вот ты сегодня пожадничала, когда съела то мясо. Ты думала, я не замечу?

 — Я… — начинаю я и замолкаю, застываю, поглупевшая после рассказов о тех девочках. Совсем забыла, что их здесь нет, что есть только я, в которую он может вцепиться своими когтями.

— Ты можешь загладить вину, — шепчет он мне прямо в ухо, словно жуткий призрак. Горячие руки сжимают меня слишком сильно, но только там, где никто не увидит.

Впрочем, даже если бы он украсил мою шею ожерельем из отпечатков пальцев и бросил меня лежать на улице, никто бы не заметил. Только не в “Тенистых дубах”, где люди слишком заняты тем, чтобы скопить денег на еду для детей и оплату счетов.

Меня нигде никто бы не заметил. Потому что я — пустое место. Меня никому не видно.

Этот жизненный урок мне дорого обошёлся.

29

Я не помню свою первую неделю с Рэем, те дни, когда меня превращали в Алису. Помню только один случай. Один-единственный, который доказал мне: всё, что он говорил  — правда. Что никто не собирается забирать меня обратно. Что я должна остаться с ним. И что если я не буду слушаться, случится нечто плохое.

Я очнулась в какой-то момент — вся избитая и переломанная. Рэй спал, храпя прямо на мне. Я извернулась как рыба, выскользнула из-под него и нацепила одежду, аккуратной стопкой лежавшую на столе. Одежду маленькой девочки, которая пользуется блеском для губ со вкусом крем-соды. Одежду маленькой девочки, которая знает, что нельзя выходить на улицу голой.

Обычную одежду маленькой девочки.

В комнате была всего одна дверь. Я открыла её и вышла на парковку, освещённую мигающим, умирающим фонарём. У дороги висела маленькая выцветшая вывеска: «МОТЕЛЬ РУТ 40 — ПОСУТОЧНАЯ И ПОМЕСЯЧНАЯ АРЕНДА».

Через дорогу была заправка — такая, где есть магазинчик с едой и людьми внутри.

Я не стала ждать, пока можно будет перейти. Я побежала. Побежала так быстро, как только могла, прямо к рекламным щитам: «2 КОЛЫ ЗА 2 ДОЛЛАРА!» и «ХОТ-ДОГИ: БЕСПЛАТНЫЕ ТОППИНГИ!»

Машин не было. Внутри за толстым пластиковым стеклом сидела женщина и жевала жвачку, глядя в телевизор. У неё были тёмные волосы, как у моей мамы. Как только я её увидела, то разрыдалась.

Она подняла взгляд. Я ждала, что она встанет. Что она подойдет и спасёт меня. Но она сказала только:

— У нас тут без обуви никому нельзя разгуливать, даже детям. Ты с восьмой колонки?

— Так точно, оттуда, — ответил Рэй и сжал мою руку железной хваткой.

Я заплакала ещё сильнее. Слова наконец-то начали вырываться наружу. Я поняла, что должна заставить её услышать, увидеть, что на самом деле происходит.

А потом Рэй наклонился и прошептал:

— Заткнись или я поеду обратно к твоему дому. Не для того, чтобы отвезти тебя домой, а чтобы убить твоих родителей у тебя на глазах. Чтобы ты увидела, что бывает с маленькими девочками, которые не слушаются.