— Мам, я хочу домой, — тихо сказала Соня, уткнувшись ей в плечо.

И спор закончился.

В машине пахло кожей, дорогим парфюмом и холодным вечерним воздухом, который проникал в салон, когда Максим открывал дверь. Алина устроилась сзади, прижимая к себе Соню. Света уже уехала, виновато пообещав написать позже. Теперь они были втроем. Слишком тесно. Слишком закрыто. Слишком похоже на дурной сон, который становился все реальнее с каждой минутой.

Максим вел молча.

Город проплывал за окнами темными витринами, фарами, мокрым асфальтом. Соня постепенно успокаивалась, иногда трогала языком пустое место во рту и морщилась, а потом снова устраивалась у Алины на плече.

— А зуб фея заберет? — сонно спросила она.

— Заберет, — ответила Алина.

— А деньги даст?

— Если ты уснешь — точно даст, — неожиданно сказал Максим.

Соня подняла голову.

— Вы откуда знаете?

Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Я много чего знаю.

— Даже про фею?

— Даже про фею.

Соня задумалась, и это было так по-детски искренне, что у Алины защемило сердце. Максим, кажется, тоже почувствовал эту крошечную, почти домашнюю нелепость, потому что на долю секунды его взгляд стал не таким жестким.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Алина вскинула глаза.

Соня ответила раньше, чем она успела остановить:

— Соня.

— Красивое имя.

— Я знаю, — опять повторила дочь, и Алина едва не зажмурилась.

Даже в интонации было что-то знакомое. Не точное. Не прямое. Но достаточно, чтобы ей стало не по себе.

— Соне нужно отдыхать, — сказала она холоднее, чем собиралась.

Максим ничего не ответил. Только снова посмотрел вперед.

У дома она вышла первой. Соня уже клевала носом, и Алина перехватила ее удобнее, закинула на плечо маленький рюкзак, попыталась закрыть дверь машины локтем.

— Я сам, — сказал Максим, оказавшись рядом слишком быстро.

Он захлопнул дверь, обошел машину и остановился перед подъездом, глядя на облупленную краску на перилах, на тусклую лампу над домофоном, на старую лавку у входа. Ничего не сказал. Но это молчание оказалось хуже слов.

Алина знала, что он видит.

Не просто дом. Не просто район. Видит слишком многое: компромисс, на который она пошла, тесную съемную квартиру, этот подъезд, где всегда пахло пылью и вареной капустой, лифт через раз застревал, а во дворе дети орали до темноты. Все то, что когда-то было бы немыслимо в ее прежней жизни.

— Дальше мы сами, — отрезала она.

Максим посмотрел на спящую Соню.

— У тебя заняты руки.

— Справлюсь.

— Алина.

Она ненавидела этот тон. Не просьба. Не мягкость. Просто спокойная мужская уверенность, будто сопротивление — лишняя трата времени.

— Не надо делать вид, что вы переживаете, — тихо сказала она.

На мгновение он замер.

Потом чуть наклонился и без предупреждения снял рюкзак с ее плеча.

— Я не делаю вид, — так же тихо ответил он.

И прошел в подъезд первым.

Она не успела остановить его. Только сильнее прижала к себе Соню и пошла следом, ощущая, как с каждым шагом это вторжение становится все невыносимее. Ее дом. Ее ребенок. Ее усталость. Ее уязвимость. Все, что она так долго оберегала от него, теперь оказывалось перед ним без защиты.

В квартире Максим задержался ровно настолько, чтобы положить детский рюкзак у комода и включить свет в прихожей, пока Алина уносила Соню в комнату. Мягкий ночник с облаком, плюшевый кролик на подушке, книжка с загнутым углом, крошечные носки на спинке кровати — все это он наверняка видел. И все это почему-то казалось ей почти неприличным. Слишком личным. Слишком живым.

Когда она вышла из детской, Максим стоял у окна в гостиной, спиной к ней. При звуке ее шагов обернулся.

— Спасибо, — сказала Алина. — Теперь можете идти.

— Могу, — спокойно согласился он. — Но сначала ты ответишь мне на один вопрос.

У нее внутри все оборвалось.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, какой.

— Мне все равно.

Он подошел ближе. Не вплотную. Не давя открыто. Но этого хватило, чтобы воздух снова стал плотным и неподвижным.

— Дата рождения Сони, — произнес он, глядя ей прямо в лицо. — Почему она именно такая, Алина?

Вот оно.

Она знала, что это прозвучит. Не сегодня — так завтра. Не так — иначе. Но когда слова все-таки сорвались с его губ, внутри стало не холодно, а пусто.

— Потому что дети рождаются в определенные даты, — ответила она.

— Не играй со мной.

— А вы не играйте в следователя в моем доме.

Глаза Максима потемнели.

— Я видел карту.

— Я заметила.

— И посчитал.

Она резко вдохнула.

Конечно, посчитал. Этого следовало бояться с первой секунды, когда он увидел Соню, а не только сейчас. Максим всегда умел складывать факты быстрее других. И никогда не отпускал то, что уже зацепил.

— Это не ваше дело, — тихо сказала Алина.

— Ошибаешься.

Вот это слово, ровное и почти негромкое, ударило сильнее крика.

— Нет, — выговорила она. — Как раз не ошибаюсь. Вы сами однажды сделали все, чтобы моя жизнь перестала быть вашим делом.

Он смотрел на нее так, будто хотел что-то сказать — не резкое, не холодное, а другое. Но в последний момент снова выбрал контроль.

— Завтра в девять, — произнес Максим. — Не опаздывай.

И вышел.

Только когда дверь за ним закрылась, Алина поняла, что дрожит. Не красиво, не мелодраматично — изнутри, так, будто в позвоночник вставили тонкую иглу и медленно провернули. Она дошла до кухни, вцепилась пальцами в край стола и стояла так, пока в детской не послышалось сонное сопение Сони. Только тогда смогла сдвинуться с места, умыться, выключить свет в коридоре, достать из ящика крошечную коробочку для зуба, чтобы утром “фея” не подвела.