На скулах Максима заходили желваки.

— Я должен это увидеть.

— Должен. Но не так.

— И как же?

Она смотрела на него и чувствовала, как вместе с усталостью в ней поднимается что-то гораздо тверже. Не ярость уже. Не обида. Инстинкт. Тот самый, с которым она за эти годы научилась защищать Соню, деньги до зарплаты, свою квартиру, свое право дышать без его разрешения.

— По моим правилам, — сказала Алина.

Максим замер.

— Ты сейчас ставишь мне условия?

— Да. Представь себе. Мир не закончился на том, что ты только что узнал про дочь.

Он медленно подошел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она снова почувствовала его привычку давить одним присутствием.

— Хорошо, — тихо произнес он. — Давай по твоим правилам. Начинай.

Алина сглотнула.

У нее не было готового списка. Только острое, звериное понимание, что если она сейчас не выставит границы, он пойдет вперед как танк — через нее, через работу, через документы, через клиники, через юристов, через самого ребенка.

И остановить его потом уже не получится.

— Первое, — сказала она. — Ты ничего не говоришь никому. Ни юристам, ни кадровикам, ни своей семье, ни Виктории, ни кому-либо еще.

При имени Виктории его лицо изменилось едва заметно. Потемнело.

— Хорошо.

— Второе. Ты не приближаешься к Соне без меня.

Максим посмотрел ей прямо в глаза.

— Она моя дочь.

— И пять лет ты жил без этого знания, — отрезала Алина. — Еще немного проживешь. Пока я не пойму, что ты не собираешься превращать ее в часть своей войны.

В его взгляде полыхнуло что-то тяжелое.

— Я не буду воевать с ребенком.

— Нет. Ты будешь воевать за ребенка. А это иногда ничуть не лучше.

Он промолчал, и это молчание означало, что попала точно.

— Третье, — продолжила Алина. — Никаких переводов, подарков, людей, которых ты пришлешь “помочь”. Никакой охраны под подъездом, нянь от твоих знакомых, врачей по звонку и конвертов “на первое время”.

Уголок его рта дернулся.

— Ты действительно думаешь, что я собирался сунуть тебе конверт?

— Я думаю, что ты привык решать проблемы деньгами и ресурсом. А я не проблема.

— Ты мать моего ребенка.

— И именно поэтому я не позволю тебе купить себе право чувствовать себя хорошим отцом за три дня.

Эти слова ударили его так, что он даже не сразу ответил.

Потом тихо произнес:

— Я не пытаюсь купить.

— Пока нет. Но уже почти начал.

Максим резко отвернулся. Прошелся к окну и обратно, будто тело требовало движения, чтобы не сорваться. Потом остановился у стола, оперся на него ладонями и, не глядя на нее, сказал:

— Мне нужен тест.

Вот оно.

Алина ждала этой фразы и все равно почувствовала, как внутри что-то болезненно дернулось.

— Конечно, — сказала она. — После всего, что ты услышал, тебе нужен именно тест.

Он поднял голову.

— Не потому, что я тебе не верю.

— Да? А почему тогда?

Максим выдержал паузу. Долгую. Такую, в которой он, видимо, впервые за многие годы старался подобрать не удобные слова, а честные.

— Потому что я больше не позволю никому влезть между фактами и правдой, — сказал он наконец. — Ни Виктории, ни тебе, ни себе самому. Мне нужен документ, с которым уже никто ничего не сделает.

Алина смотрела на него и ненавидела то, что в этой логике была сила. Почти справедливость. И одновременно чудовищное опоздание.

— Хорошо, — произнесла она. — Будет тест. Но только в той клинике, которую выберу я.

— Согласен.

— И результаты получим одновременно.

— Согласен.

— И до этого ты не поднимаешь никаких юридических вопросов. Вообще никаких. Никаких попыток оформить опеку, встречи, установить отцовство через суд или сделать вид, что у тебя есть право распоряжаться моей жизнью.

— Моей дочерью, — поправил он.

— Моей жизнью, — отрезала Алина. — Я не оговорилась.

Максим сжал пальцы на краю стола так, что побелели костяшки.

— Ты правда думаешь, что я сейчас собираюсь отбирать у тебя ребенка?

— Я думаю, что ты сейчас способен на все, что покажется тебе правильным.

Он усмехнулся без веселья.

— Значит, ты все еще слишком хорошо меня знаешь.

— К сожалению.

Тишина между ними стала вязкой. Густой. В ней было слишком много всего — прошлого, страха, взаимной правоты и взаимной вины.

Первым ее разорвал Максим.

— Когда?

— Что?

— Когда сделаем тест.

Алина на секунду прикрыла глаза.

Она устала. Так сильно, что тело уже начинало дрожать не от эмоций, а от простого перегруза. Последние двое суток были сплошным разломом, и мысль о том, что теперь нужно еще вести Соню в клинику, объяснять, почему у нее берут кровь, держать ее, успокаивать, потом ждать результат, а все это время смотреть в лицо Максиму и помнить, что назад ничего уже не откатить, почти ломала ее.

Но выхода не было.

— Завтра, — сказала она. — После работы. Я позвоню в частную лабораторию.

— Я сам…

— Нет. Я позвоню сама.

Максим кивнул.

— Хорошо. Тогда пришли адрес.

Он говорил уже почти деловым тоном, и от этого внутри у Алины поднималось новое раздражение. Вот так. Еще час назад она в его кабинете ломалась о прошлое, а теперь они почти составляли график подтверждения отцовства. Как будто речь шла не о ребенке, а о закрытии сделки.

Она шагнула к двери.

— Все?