— Вам кажется, вы слишком много решаете за него.

— Нет, — спокойно ответила Виктория. — За него он уже все решил сам. Я просто помогаю тебе это принять.

Алина тогда впервые поняла, что дело не только в сопернице. Не только в женщине рядом с ее мужем. Дело в человеке, который последовательно, хладнокровно вытеснял ее из чужой картины мира, пользуясь каждым ее слабым местом.

— Если ты сейчас попытаешься удержать его ребенком, — продолжила Виктория, — станет только хуже.

У Алины внутри все обмерло.

— Откуда вы…

Виктория перевела на нее взгляд и едва заметно улыбнулась.

— Я умею замечать очевидное.

Сейчас, пять лет спустя, вспоминая этот разговор, Алина понимала: тогда она должна была встать и уйти. Немедленно. Не слушать. Не давать в себя влезать. Но она была слишком уязвима, слишком измотана, слишком напугана тем, что ее правда уже однажды ничего не изменила.

А Виктория била именно туда.

— Даже если ты скажешь ему, — произнесла она тогда почти мягко, — он тебе не поверит. После всего, что было. А если и поверит, это будет не семья. Это будет война. Ты правда хочешь родить ребенка в такой войне?

Эта фраза и добила Алину.

Не потому, что была мудрой. Потому, что попала в ее самый большой страх.

Она действительно боялась.

Родить там, где ее ненавидят.

Привести ребенка туда, где его появление встретят сомнением.

Увидеть в глазах Максима не радость, а то самое холодное, расчётливое недоверие: “Очень вовремя, Алина”.

— Ты молчишь, — сказал Максим в настоящем.

Она моргнула. На секунду выпала из воспоминаний так глубоко, что кабинет перед глазами показался чужим.

— Потому что я все это уже один раз пережила, — ответила Алина. — И второй раз внутри себя повторять не хочу.

Максим смотрел на нее так, будто каждое слово резало ему по живому.

— Почему ты не пришла потом? После развода. Когда Соня уже родилась.

Она горько улыбнулась.

— А ты бы открыл дверь?

Он не ответил сразу.

И в этом коротком молчании было все. И ее злость. И его запоздалая растерянность. И та страшная, неотменимая правда, что тогда, возможно, он действительно бы не открыл.

— Ты могла хотя бы попытаться, — сказал он наконец.

— Я пыталась раньше.

— И сдалась?

— Нет, Максим. — Ее голос стал тише, но тверже. — Я выжила.

Он дернулся, будто хотел возразить, но не нашел слов.

Алина смотрела на него и чувствовала: самое страшное она уже сказала. О ребенке. О беременности. О том, как он ее потерял. И все же внутри оставалось еще одно — то, что много лет гнило в ней особенно тяжело, потому что подтверждало самую унизительную вещь на свете: все это было не просто недоверием. Это было сделано.

Подстроено.

Собрано.

Вытолкнуто чужими руками.

— И знаешь, что хуже всего? — спросила она.

Максим медленно поднял на нее взгляд.

— Что?

Алина сделала вдох.

— Через три месяца после развода мне написала девочка из агентства, где тогда работала Виктория. Она увольнялась. Видимо, совесть проснулась не вовремя.

Максим застыл.

— Что она написала?

— Что те фотографии были обрезаны. Переписка — собрана из разных сообщений и дат. Квитанция из гостиницы — сдвинута по времени. Что Виктория лично просила сделать все так, чтобы выглядело убедительно, но не проверялось с первого взгляда.

Лицо Максима изменилось медленно. Не резко. Сначала будто исчез цвет. Потом взгляд стал совершенно неподвижным.

— Что ты сейчас сказала?

Алина смотрела ему прямо в глаза.

— Твои доказательства были подделкой. — Она выдержала паузу, прежде чем добить окончательно. — Их подделала Виктория.

Глава 7. ДНК и война

Максим не ответил сразу.

Он стоял напротив Алины так неподвижно, что она почти физически чувствовала, как в нем что-то ломается и одновременно собирается в другую, более опасную форму. Еще минуту назад в его лице была боль — живая, незащищенная, почти невыносимая именно потому, что она не ожидала ее увидеть. Теперь поверх этой боли медленно, жестко, как броня, возвращался контроль.

Только глаза остались другими.

— Скажи, что ты сейчас не пытаешься добить меня, — произнес он наконец.

Алина коротко усмехнулась.

— Ты правда думаешь, что я бы выбрала для этого такой способ?

Он не отвел взгляда.

— Я уже не знаю, что думать.

— Поздравляю. — Ее голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала себя внутри. — Это очень неприятное состояние. Я в нем жила пять лет.

Максим резко выдохнул и отошел к столу. Провел ладонью по крышке так, будто ему нужно было за что-то ухватиться, что-то почувствовать под пальцами — дерево, холод, реальность. Потом развернулся к ней.

— У тебя есть та переписка? — спросил он. — От той девушки из агентства.

— Есть.

— Все сообщения?

— Все, что она прислала.

Он кивнул. Очень медленно. Лицо его снова стало почти непроницаемым, и от этого Алине стало не легче, а хуже. Она уже поняла: когда Максим чувствует настоящее, он может сорваться. Когда он закрывается, он начинает действовать.

А действующий Максим всегда был опаснее злого.

— Перешли мне, — сказал он.

— Нет.

Он вскинул голову.

— Что?

— Я сказала — нет.

— Алина…

— Не надо со мной этим тоном. — Она сделала шаг от стены, наконец выпрямляясь не только телом, но и внутренне. — Ты уже один раз получил “доказательства” и уничтожил ими все. Второй раз я ничего тебе в руки просто так не отдам.