— Не смейте говорить о нем так, будто…

— Будто я знаю его? — мягко перебила Виктория. — Знаю.

В этой спокойной уверенности было столько старой отравы, что Алина едва удержалась, чтобы не схватить ее за плечо и не впечатать в зеркало.

— Чего вы хотите?

Виктория смотрела прямо ей в глаза. Без улыбки. Без игры. Впервые за весь разговор — по-настоящему серьезно.

— Чтобы ты была осторожна. Очень. Потому что, если он узнает, ты уже ничего не удержишь.

Алина сглотнула.

— Узнает что?

Виктория выдержала паузу. Ровно такую, чтобы слова потом вошли под кожу до конца.

— Максим не должен узнать, кто отец девочки.

Глава 5. Это моя дочь?

Слова Виктории не сразу дошли до смысла. Сначала они просто ударили — холодно, точно, туда, где у Алины и без того все уже было натянуто до предела. Только через секунду, через две, когда внутри вместо ярости поднялась настоящая, липкая тревога, смысл встал на место и от этого стало еще хуже.

— Что вы сказали? — очень тихо спросила она.

Виктория не отвела взгляда.

— То, что ты и сама понимаешь. Если Максим узнает правду, все полетит к черту.

— Правду? — Алина почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулак. — Вы сейчас о чем? О той правде, которую вы когда-то так старательно мне подсовывали по кускам? Или о новой?

Улыбка Виктории исчезла. Лицо стало серьезнее, жестче.

— Не надо делать вид, что ты ничего не слышишь между строк. Он уже почти дошел. А когда Максим доходит до конца, он не останавливается.

— Тогда, может быть, это именно то, чего вы боитесь? — резко спросила Алина. — Что он наконец дойдет до конца не там, где вам удобно?

Виктория чуть прищурилась.

— Я боюсь не за себя.

— Конечно.

— За ребенка, — спокойно поправила она.

Алина коротко усмехнулась. Не весело — от усталости и злости.

— Не смейте даже произносить это таким тоном. Вы не имеете к моей дочери никакого отношения.

— Зато Максим может получить. И быстрее, чем ты думаешь.

Эта фраза прозвучала слишком уверенно. Слишком по-живому. Алине вдруг стало тесно в груди.

— Что вы хотите? — повторила она уже глуше.

— Чтобы ты не играла. Не провоцировала. Не доводила до точки, где он начнет действовать не как бывший муж, а как человек, который считает, что у него что-то отняли.

— У него ничего не отнимали.

Виктория склонила голову набок.

— Серьезно?

В ее голосе было столько яда, что у Алины перед глазами на секунду потемнело.

— Если вы сейчас пытаетесь изображать заботу, у вас плохо получается.

— А я не забочусь о тебе, — без всякой мягкости ответила Виктория. — Я просто знаю мужчин вроде Максима. Им нельзя давать то, что они уже внутренне признали своим.

— Хватит, — отрезала Алина.

Она сама не заметила, как приблизилась вплотную. Между ними теперь оставалось полшага. Запах дорогих духов Виктории ударил в виски так же остро, как когда-то, в той прошлой жизни, когда Алина впервые почувствовала его на чужой рубашке.

— Вы уже один раз влезли в мою семью, — сказала она тихо, почти шепотом. — Второго раза не будет.

Виктория выдержала ее взгляд. Ни на миллиметр не отступила.

— Ошибаешься. Второй раз уже начался.

Дверь в туалет открылась. Вошли две сотрудницы, переговариваясь о чем-то будничном, и сразу замолчали, увидев их. Виктория мгновенно вернула на лицо вежливую, нейтральную маску.

— Подумай о том, что я сказала, — бросила она так, будто речь шла о файле для согласования. — И не трать время на гордость, если хочешь что-то сохранить.

Она вышла, даже не обернувшись.

Алина несколько секунд стояла неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. В зеркале отражалось ее собственное лицо — белое, слишком собранное, с глазами, в которых уже не было ни одной спокойной мысли.

Она хотела только одного: уйти. Не из туалета — из всего этого дня, из этого холдинга, из этого мира, где прошлое почему-то снова получало право решать за нее, с кем говорить, чего бояться и кого защищать.

Но вместо этого Алина открыла кран, подставила ладони под холодную воду и заставила себя сделать вдох.

Потом еще один.

Потом вернулась в коридор.

Максим ждал ее у окна рядом с переговорной.

Не демонстративно. Не так, чтобы это выглядело сценой. Просто стоял, убрав одну руку в карман брюк, и смотрел на нее с той слишком спокойной внимательностью, от которой у нее внутри тут же поднялось раздражение.

— Что она тебе сказала? — спросил он.

Ни “добрый день”. Ни “можно на минуту”. Сразу в точку.

Алина остановилась в нескольких шагах.

— Вы теперь следите, кто со мной разговаривает?

— Я видел, что ты вышла за ней.

— И?

— И вернулась такой, будто тебе снова стало нечем дышать.

Она почти усмехнулась.

— Вам кажется.

— Мне редко кажется.

Он сделал шаг ближе. Тоже без резкости, без открытого давления, но воздух снова изменился. Это бесило сильнее всего — как мало ему требовалось, чтобы подчинить себе пространство.

— Что она тебе сказала, Алина?

— Ничего, что касалось бы работы.

— Тогда почему ты так выглядишь?

У нее дернулся уголок рта.

— А как именно я выгляжу, Максим Андреевич?

Он замолчал на секунду, и в этой короткой паузе было куда больше, чем в прямом ответе.

— Плохо, — сказал он наконец.

Это слово, неожиданно простое, чуть не выбило почву у нее из-под ног. Не потому, что было нежным. Потому, что он произнес его без насмешки и без холодной деловитости.

Алина тут же собралась.