— «Ты какое слово им задал?» — спросил один из собеседников.

— «Очень трудное, латинское; Mutabor».

Только услышали это аисты из своей засады, как обезумели от радости. Они так быстро зашагали своими длинными ногами к выходу, что сова поспеть за ними не могла. У ворот калиф взволнованно обратился к сове: «Спасительница жизни моей и друга моего, визиря! будь женою моею в знак вечной признательности за то, что ты сделала для нас». Затем аисты повернулись клювами к востоку, трижды низко поклонились восходящему солнцу, прокричали Mutabor и — в следующую секунду и господин и верный слуга лежали, рыдая, в объятиях друг друга. Но каково же было их удивление, когда они оглянулись? За ними стояла красавица принцесса в блестящем наряде. Она, улыбаясь, протянула ручку калифу. «Не узнаете ночной совы?» — спросила она. Калиф был так поражен ее красотою и изяществом, что мог только воскликнуть: «Какое счастье, что я был аистом!»

Все трое радостно пустились в обратный путь. Калиф нашел в своем платье не только коробочку с порошком, но и кошелек. Он приобрел в соседней деревне все необходимое для путешествия и скоро они достигли ворот Багдада.

Возвращение калифа вызвало страшное волнение. Его считали погибшим и народ искренне радовался видеть вновь любимого повелителя.

Тем сильнее разгоралась ненависть против коварного обманщика Мизры. Тотчас же привели старого волшебника и его сына. Старика калиф отослал в тот покой развалин, где томилась совою принцесса и велел там его повесить. А сыну, который ничего не понимал в искусстве отца, калиф предложил на выбор: или умереть, или понюхать волшебный порошок. Мизра выбрал последнее. Калиф обратил его в аиста и посадил в железную клетку.

Долго и счастливо жил Хазид со своею супругою, принцессою Совою. Самыми веселыми часами его жизни было послеобеденное время, когда посещал его великий визирь. Тут они часто вспоминали свои злоключения в то время, как были аистами; а когда калиф был особенно в духе, он начинал передразнивать великого визиря, когда тот был аистом. Он тогда важно расхаживал по комнатам, не сгибая ног, пощелкивал губами, помахивал руками как крыльями и представлял, как тот отчаянно кивал носом к востоку и выкрикивал Му-му-му. Супруга калифа и его дети каждый раз заливались хохотом при представлении, но когда калиф слишком долго пощелкивал и кричал Му-му — великий визирь шутливо грозил, что тоже расскажет ее светлости, супруге калифа, что говорилось тогда ночью за дверью принцессы, ночной совы.

* * *

Селим Барух замолк. Купцы были в восторге от его рассказа. «Ведь вот и в самом деле время пролетало, мы даже не заметили как!» — сказал один из них, откидывая полу палатки. «Вечерний ветерок навевает прохладу: мы могли бы, пожалуй, продолжать путь». Все согласились; палатки сняли, караван выстроился в прежнем порядке и поехали дальше.

Ехали почти всю ночь, так как днем было жарко, а ночь была свежая и звездная. Наконец, доехали до удобного места стоянки, разбили палатки и легли отдохнуть. Купцы заботились о незнакомце, как о самом дорогом госте. Один дал ему подушку, другой покрывало, третий предлагал своих невольников, одним словом, он был, как у себя дома. Уже прошло знойное время дня, когда они встали, но все единогласно решили подождать вечера для выступления в путь. Подкрепившись пищею, они подсели ближе друг к другу и молодой купец обратился к старейшему из товарищей: «Вчера Селим Барух сократил нам послеобеденное время своим рассказом; что если бы теперь ты, Ахмет, рассказал нам что-нибудь. Вероятно, в долгой жизни твоей не мало встречалось Интересных приключений. Или, может, ты предпочтешь какую нибудь сказку?» Ахмет некоторое время молчал, раздумывая; наконец, сказал:

— «Друзья мои! Путешествие сблизило нас, да и Селим вполне заслуживаете наше доверие. Расскажу вам нечто из моей жизни, о чем неохотно и далеко не всем сообщаю. Это история о Корабле призраке».

* * *

Корабль призрак

У отца моего была небольшая лавочка в Бальсоре. Он был и не богат, и не беден, и принадлежал к разряду тех людей, которые неохотно на что нибудь решаются из боязни потерять то, что имеют. Воспитал он меня прилично и довел до того, что я рано стал ему помощником. Мне только что исполнилось восемнадцать лет, а он только что затеял первую крупную спекуляцию, как неожиданно скончался. Вероятно, тут не малое имела влияние непосильная для него тревога насчет участи тысячи золотых, вверенных им коварному морю. Мне скоро пришлось порадоваться за него, что он вовремя умер, так как через месяц пришло известие, что корабль, уносивший достояние отца, погиб. Мою юношескую бодрость это, положим, не убило. Я обратил в золото все, что только осталось после отца и решил отправиться на чужбину искать счастья. Со мною отправился старый слуга: он был слишком привязан ко мне, чтобы отпустить меня одного. Мы выехали из гавани с попутным ветром. Корабль, на который мы сели, должен был идти в Индию. Мы плыли уже недели две, как вдруг капитан возвестил нам приближение бури. При этом он казался очень озабоченным, так как, по-видимому, плохо знал фарватер той области. Собрали паруса и мы еле двинулись вперед. Наступила ночь, светлая, прохладная; капитан начал надеяться, что ошибся насчет бури. Вдруг мимо нас на всех парусах пронесся корабль, которого мы раньше не заметили; он пронесся так близко, что чуть ли не задел бортом о борт. С палубы раздавались дикие возгласы и крики, что крайне удивило меня в торжественный для моряка час перед бурею. Капитан наш стоял бледный как полотно. «Пропал мой корабль!» — воскликнул он, — «там мчится смерть!» Не успел я расспросить его, что это значит, как уже со всех сторон сбегались матросы с криком: «Видели, видели его? Теперь пропали мы!»

Капитан распорядился, чтоб для успокоения экипажа читали изречения из Корана, а сам сел у руля. Все напрасно! Буря заметно надвигалась и не прошло часа, как раздался оглушительный треск и корабль наш сел. Спустили лодки; только успели сойти последние матросы, как корабль на наших глазах погрузился в море. Мы очутились нищими среди безбрежного водного пространства.

Но бедствие этим не кончилось. Все сильнее и сильнее свирепела буря; не было возможности управлять лодкою. Я крепко обхватил руками верного слугу и мы поклялись не отставать один от другого. Наступало утро. Заря только что занялась, когда порыв вихря подхватил нашу лодку, закрутил и опрокинул ее. Я никогда больше не видал своих спутников. Падение оглушило меня; когда я очнулся, я очутился в объятиях своего старика, который спасся на опрокинутой лодке и втащил меня за собою. Буря улеглась. От нашего корабля ничего не осталось, но вдали виднелось другое судно, к которому нас гнало волною. Когда мы очутились ближе, я узнал корабль; это был тот самый, что ночью промчался мимо нас и так напугал капитана. Мне как-то страшно жутко стало от этого корабля. Пророчество капитана, которое таким ужасным образом сбылось, пустынный вид корабля, на котором никто не показывался, несмотря на наши призывные крики, все это наводило какой-то непонятный ужас. Но раздумывать нам было некогда; это было единственное средство спасения. Нам оставалось только благодарить Пророка за его попечения о нас.

У носа корабля висел длинный канат. Мы принялись грести и руками и ногами, чтобы подъехать к нему. Нам посчастливилось поймать канат. Я громко крикнул, но на корабле по-прежнему было тихо. Тогда мы стали подниматься; я, как младший, впереди.