Но напрасно кланялись они востоку и кланялись так усердно, что клювами касались земли! Волшебное слово исчезло бесследно. Как униженно ни склонялся калиф, как жалобно ни выкрикивал визирь Му-Му-Му — память их отказывалась служить и бедные друзья были и остались аистами.

* * *

Печально блуждали несчастные превращенные по полям и лугам, не зная, что предпринять. Скинуть свой птичий образ они не могли, явиться в город и заставить себя признать тоже было немыслимо. Кто бы поверил аисту, что он калиф, да если-б и поверили, большой вопрос, стали бы жители Багдада повиноваться калифу-аисту.

Так бродили они нисколько дней, скудно питаясь разными плодами. Беда в том, что длинные клювы мешали пережевывать пищу, а к ящерицам и лягушкам их что-то не тянуло; они боялись испортить себе желудки. Единственным утешением их в печальном положении было то, что они могли летать. И они летали по крышам Багдада и высматривали, что там делалось.

Первые дни после исчезновения калифа в городе было заметно сильное возбуждение и тревога. Но нисколько дней спустя, друзья, сидя на крыше дворца, увидели странное зрелище. По улице тянулось великолепное шествие, гремели барабаны, звучали трубы, среди блестящей толпы слуг, на богато разукрашенном коне ехал человек в затканном золотом пурпуровом плаще. Чуть не весь народ Багдада бежал за ним и все кричали «Да здравствует Мизра, повелитель Багдада!» Тут наши аисты посмотрели друг на друга и калиф Хазид вымолвил: «Теперь понимаешь, почему я превращен великий визирь? Мизра — это сын моего смертельного врага, могучего волшебника Кашнура. Он за что-то обещал отмстить мне. Но я надежды не теряю… Летим, верный товарищ по несчастью, летим скорее к гробу Пророка; там, на святых местах, чары, может быть, рушатся сами собою».

Они взвились и полетели прямо по дороге в Медину.

Полет нельзя было считать, однако, особенно удачным, так как у друзей еще мало было навыка. «О, государь!» — взмолился весьма скоро великий визирь, — «с вашего позволения… я больше не могу… право, не в силах… вы слишком скоро летите! Да и скоро ночь, спустимся, поищем приюта на ночь».

Калиф внял мольбам визиря. Как раз под ними, в долине лежали развалины. Там можно было приютиться. Они спустились на землю. Развалины оказались остатками когда-то великолепного дворца. Из обломков торчали красивые колонны; многие, еще уцелевшие, покои свидетельствовали о прежнем блеске дома. Хазид со своим спутником вошел внутрь двора, выискивая, где бы поудобнее расположиться. Вдруг аист Мансор остановился: «Государь и повелитель», — шепнул он, — «хоть это, может быть, и глупо для великого визиря, а тем более для аиста, но я боюсь привидений! Мне что-то так жутко стало на душе; право, кто-то совсем ясно вздохнул или застонал здесь по близости». Калиф тоже остановился и действительно ясно услышал плач; плакал во всяком случае человек, а не животное. Калиф тотчас же бросился по направлению голоса, но визирь схватил его клювом за крыло и дрожал, и умолял не подвергать себя неведомым опасностям.

Но у калифа и под крылом билось сердце героя; он рванулся и исчез под темным сводом, оставив нисколько перьев в клюве товарища. Скоро в темноте нащупал он дверь; она оказалась лишь прислоненною. Из-за нее явственно слышались вздохи и тихие рыдания. Он толкнул клювом дверь и остановился в изумлении. В полуразрушенном помещении, освещенном лишь крошечным решетчатым окном, сидела на полу огромная ночная сова. Крупные слезы катились градом из круглых глаз и из кривого клюва вылетали хриплые жалобы. Когда она увидала калифа, а за спиною его визиря — тот все-таки прокрался за своим господином — она громко вскрикнула от радости. Она тотчас утерла слезы краем пестрого крыла и заговорила чистым арабским языком.

— «Привет вам, аисты, благое предзнаменование моего спасения! Мне предсказано, что чрез аистов ждет меня великое счастье!»

Калиф, наконец, оправился от изумления. Он изящно выгнул шею, красиво поставил тонкие ноги и сказал: «Ночная сова! Судя по твоим словам, ты наш товарищ по несчастью. Но, увы! боюсь, что тщетна надежда твоя через нас получить спасение. Ты сама убедишься в этом нашем бессилии, выслушав нашу печальную повесть». Тут он рассказал ей все, что мы уже знаем.

Когда калиф кончил, сова благодарила его. «Выслушай теперь меня», — сказала она, — «и увидишь, что я не менее несчастна, чем ты. Отец мой царь Индии, а я его единственная дочь. Зовут меня Луза.

Виновник моего несчастья тот же Кашнур, который и вас околдовал. Он явился раз к моему отцу и просил моей руки для сына своего, Мизры. Отец мой, человек вспыльчивый, велел спустить его с  лестницы. Тогда тот сумел в другом виде пробраться ко мне и раз, когда я гуляла в саду и попросила пить, он, под видом невольника, подал мне какое-то питье и я стала тем, что ты теперь видишь. От ужаса я лишилась чувств: он подхватил меня, унес сюда и громовым голосом прокричал мне в уши:

— «Оставайся так уродом до конца жизни, будь пугалом не только для людей, но и для животных, разве кто по собственному желанию согласится взять тебя в жены в этом привлекательном образе. Вот моя месть тебе и гордецу отцу».

— «С тех пор прошло уже много месяцев. Я живу, несчастная отшельница, в этих развалинах, все бегут от меня, даже животные. Чудная природа не существует для меня, так как днем я слепа; только по вечерам, когда месяц тускло блеснет сквозь решетку, завеса спадает с моих глаз».

Сова смолкла и снова крылом отерла непокорные слезы.

Калиф погрузился в раздумье. «Если не ошибаюсь», — сказал он, — «между нашими несчастьями есть некоторая таинственная связь. Но где найдем ключ к этой загадке?» — «И мне так кажется», — отвечала сова. — «Мне как-то в ранней юности одна вещая женщина предвещала, что аист принесет мне счастье. Да, пожалуй, я и теперь знаю, как нам спастись». Калиф и Мансор даже вздрогнули от неожиданности. «Дело в том, — продолжала сова, — что волшебник, враг наш, раз в месяц посещает эти развалины. Недалеко отсюда есть зала. Там он обыкновенно пирует с товарищами. Я часто выслеживала их там! Они хвастаются друг перед другом разными скверными проделками. Может, он случайно произнесет слово, забытое вами».

— «О, принцесса дорогая», — воскликнул калиф, — «скажи, когда придет он и где та зала?»

Сова помолчала минуту и сказала: «Простите, но я могу вам это сказать лишь под одним условием.

— «Говори, говори скорее!» — воскликнули оба разом. «Приказывай, на все согласен!» — добавил Хазид.

— «Видите ли, мне тоже хотелось бы освободиться, а ведь это возможно лишь в том случае, если один из вас предложить мне руку и сердце».

Предложение, по-видимому, нисколько озадачило аистов. Калиф сделал знак визирю; они вышли за дверь.

— «Великий визирь, условие довольно глупое, но мне кажется, ты бы мог его принять».

— Вот как! Чтоб моя нежная супруга, когда я вернусь, выцарапала мне глаза? Да к тому же, я почти старик, а вы человек молодой и неженатый, и вам более приличествует предложить руку молодой, прекрасной принцессе.

— «Вот то-то и есть!» — вздохнул калиф и печально опустил крылья, — «кто тебе сказал, что она молода и прекрасна? Это, что называется, кошку в мешке покупать!»

Некоторое время они переговаривались; наконец, когда калиф убедился, что визирь скорее останется аистом, чем женится на сове, он решился сам выполнить условие. Сова была вполне счастлива. Она созналась, что аисты поспели как раз во время, так как, по всей вероятности, волшебники соберутся именно в эту ночь.

Она вывела друзей из своей комнаты и повела их к зале. Они долго шли темным коридором, наконец, вдали из-за полуразрушенной стены блеснул яркий свет. Они остановились и расположились таким образом, чтоб видеть всю внутренность зала. Он был украшен колоннами и роскошно убран. Посреди стоял круглый стол, уставленный всевозможными яствами; вокруг стола — софа, а на ней восемь мужчин. В одном из них калиф узнал того торговца, что продал ему волшебный порошок. Он рассказывал соседу о своих новых злодеяниях и между прочим упоминал о калифе и его визире.