— Я хочу поиграть с ней! — выкрикнул принц.

— Моя радость, я еще не решила…

— Пусть она станет моей игрушкой! У тебя уже много своих!

По голосу принцу было не меньше двадцати, а то и двадцати пяти лет. Но эти интонации делали из него капризного, избалованного ребенка.

И только теперь до меня дошел смысл сказанных им слов. Королева смотрела на меня как на диковинку. Принц — как на вещь, с которой можно… поиграть. В его зеленых глазах сверкал неподдельный интерес. Но это был интерес ребенка, который отрывает крылья бабочке, чтобы посмотреть, как она будет ползать.

И этой бабочкой сейчас была я.

— Тише, мой свет, — проворковала королева. — Мы решим, как с ней поступить. Сначала нужно понять, где ее удобнее хранить.

Она говорила с сыном сюсюкающим тоном, от которого у меня сводило челюсти. Протянула руку, собираясь погладить его по голове по золотистой макушке. Принц надул губы, но не отстранился.

Я наблюдала за этой сценой с растущим отвращением. Было в ней что-то противоестественное.

Свита ахала и умилялась, глядя на королеву и ее великовозрастного сыночка, который продолжал канючить и требовать игрушку. Что-то подсказывало мне, что ему, бессмертному фэйри, куда больше, чем двадцать или двадцать пять. Возможно, даже в разы.

Придворные с обожанием смотрели на принца. Заглядывали в безликий рот Королевы Масок, ловя каждое ее слово.

Мой взгляд, скользящий с одного разряженного фэйри на другого, натолкнулся на Кэлена. Наблюдая за венценосными особами, он едва заметно поморщился. Легчайшая морщинка легла меж его бровями. В бесстрастном лице на мгновение проступило нечто такое… Усталое раздражение? Неодобрение? Или даже презрение?

Пусть это и длилось лишь миг, на фоне всеобщего умиления его гримаса выделялась, как трещина в отполированном драгоценном камне.

Надо же… Подданному Королевы Масок претило нелепое поведение ее сына? Или, быть может, их обоих?

Не думала, что почувствую симпатию к тому, кто меня пленил. Но было приятно увидеть хоть в ком-то здесь тень чего-то… человеческого.

Я ухватилась за этот шанс. Подалась чуть ближе к Кэлену и понизила голос до шепота, чтобы он затерялся в шуршании платьев и придворном гуле.

— И часто ее величество кормит сына с ложечки?

Взгляд Кэлена на долю секунды встретился с моим. Могу поклясться, что в глубине светлых глаз мелькнул быстрый, как молния, лукавый огонек. А потом все исчезло.

— Кэлен, отведи зверушку в восточную башню. Пока я не решила, что с ней делать.

Он потянул меня за лозу и повел прочь. По коридорам дворца, сквозь увитые цветами арки, вверх по винтовым лестницам.

— Так вы не разведчик, да? — тихо спросила я. — Вы кто-то вроде гвардейца?

Кэлен молчал. Его лицо снова стало пустым и ничего не выражающим.

Коридоры дворца сменяли друг друга, становясь все уже и темнее, пока, наконец, он не остановился у низкой двери. За ней оказалась небольшая каменная комнатушка без окон, с узкой лежанкой и кувшином воды в углу.

Кэлен втолкнул меня внутрь.

— Подождите, я…

Дверь захлопнулась за его спиной с глухим звуком, от которого у меня внутри что-то оборвалось. Чувство было таким, будто захлопнулась и закрылась на ключ моя клетка.

4. Подарок принца

Время в моей темнице казалось вязким и тягучим, как смола. Я не знала, сколько часов провела взаперти. Здесь не было ни окон, ни щелей, через которые можно было бы судить о движении света.

Я то вставала и мерила шагами каменную клетку — семь в длину, пять в ширину, — то снова опускалась на жесткую лежанку и прислушиваясь к приглушенным звукам дворца. Далекий смех, обрывок незнакомой мелодии, шаги, затихающие в лабиринте переходов.

Каждый звук был напоминанием: жизнь бурлит там, за дверью, в этом странном и враждебном ко мне мире. А я заперта здесь, как забытая в кладовой вещь.

Мне нечего было делать, кроме как предаваться воспоминаниям.

Закрывая глаза, я видела лицо отца, обветренное и доброе, с морщинками у глаз, которые появлялись, когда он смеялся. Вспоминала, как он, вечно пахнущим дымом и морской солью, учил меня чинить сети.

Я видела мать, склонившуюся над тестом, с мукой на щеках и на носу и теплой улыбкой. Она пахла для меня хлебом… и домом.

Потом эти образы трескались и темнели, уступая место другим: истощенным телам, тяжелому дыханию, надрывному кашлю и пустому взгляду, устремленному куда-то вдаль. В будущее, которое никогда уже не наступит.

Смерть родителей была не внезапной, а медленной, изматывающей. Слабость, кашель и кровавые пятна на платках, которые мама старательно стирала, пряча от нас с Орро.

А потом — тишина в их комнате. И пустота, которую ничем нельзя заполнить.

Я вспоминала, как мы с Орро сидели у очага после смерти родителей. Он, еще совсем мальчишка, пытался утешить меня, неловко похлопывая по плечу. Хотя утешать должна была я.

Но вскоре все поменялось — хворь добралась до Орро.

Мой солнечный мальчик, который мог часами искать на берегу выброшенные волнами ракушки и пугать крабов, крича и смеясь звонче чаек… Он угасал. Щеки, некогда румяные от ветра, впали и горели нездоровым жаром. Некогда загорела едва ли не до черноты кожа стала пепельно-бледной.

В глазах, таких же серых, как у меня, поселился страх, который Орро отчаянно пытался скрыть. Как мама когда-то — пятна крови. Теперь уже я держала руку брата, когда кашель выворачивал его наизнанку, и шептала, что все будет хорошо. Даже если сама в это не верила.

Держала горячие, исхудавшие руки Орро и клялась, что найду способ его исцелить.

И что из этого вышло? Я находилась в плену у фэйри, для которых наши жизни были мимолетным вздохом, а страдания — забавным зрелищем.

Однако всякий раз, когда страх начинал подбираться слишком близко, я цеплялась за образ Орро, за его упрямую улыбку сквозь боль и за данную ему клятву. Именно она держала меня здесь, не позволяя рассыпаться.

Голод подкрался не сразу. Сначала его заглушали усталость и тревога, но к этому моменту желудок уже сводило от голода. Сколько прошло с момента моего прибытия в земли фэйри? Час? Два? Полдня?

Я с сожалением вспоминала свою холщовую сумку, выброшенную Кэленом. Там был сыр, завернутый в вощеную ткань, сухие лепешки из ячменной муки, полоски вяленой оленины… Но я не стучалась в дверь, не просила еды. Не из глупого упрямства — я не знала, что именно здесь можно есть.

Одни говорили, что любой плод, сорванный в садах фэйри, любой глоток их вина навеки привязывает душу к их миру, лишает воли и тоски по дому. Другие утверждали, что опасны лишь напитки, которые дурманят разум, а твердую можно есть, хоть она и не утоляет голод смертного по-настоящему. Третьи твердили, что вся еда фэйри — яд для человеческой плоти.

Я не знала, каким преданиям верить. Знала лишь, что каждый кусок, предложенный мне здесь, может стать отравой и для моего тела, и для разума. И пока я не просила еды, мне не нужно было делать выбор, который может оказаться роковым.

Но вечно так продолжаться, конечно, не могло.

Я уже почти свыклась с тишиной и собственными мыслями, когда дверь почти бесшумно отворилась. А ведь я даже не услышала ничьих шагов…

В проеме, залитая странным перламутровым светом, стояла Королева Масок. Ее отлитое из золота лицо выражало интерес и довольство — глаза распахнуты, уголки губ чуть приподняты. За ней, чуть поодаль, замер Кэлен. Его фигура почти сливалась с тенями коридора.

Рядом с королевой стоял другой фэйри — низенький, тщедушный, с лицом, скрытым простой и даже грубой деревянной маской с вырезанными щелями для глаз. В его руках был небольшой ларец из темного, полированного дерева.

— Зверушка, мой сын, свет очей моих, изъявил желание, — пропела королева. — Элрин настаивает на том, чтобы ты присутствовала на сегодняшнем балу. Он хочет показать гостям свою игрушку. Им будет любопытно взглянуть на столь редкий экземпляр.