После первого медленного танца напряжение на дискотеке резко спадает. Все уже поняли, кто кому нравится, карта взаимных симпатий сформирована, и можно нормально потусоваться. Через каких-нибудь полчаса уже никто не стесняется выделывать в центре зала самые безумные движения под знаменитую композицию «Стоп холодильник, стоп кипятильник, итс-май-лайф», парни постарше достают из-под полы бутылку пива – одну на всех, а на ступеньках у входа в актовый зал сидит наша молодая преподавательница по бизнес-инглишу Елена Ивановна и объясняет старшеклассницам основы брака и семьи (Елена Ивановна к тридцати годам побывала замужем уже трижды). Мальчики легко приглашают девочек на танцы, и в этом угаре страстей возможны даже «белые танцы» – лучшее изобретение человечества, когда девочки сами приглашают пацанов танцевать. Собственно, наши со Шныряевой отношения начались именно с белого танца. Она просто подошла ко мне, когда заиграла медленная музыка, и легко произнесла: «Это моя любимая песня. Составишь компанию?»

Чельцов на сентябрьской дискотеке тоже пару раз пригласил Мышкину на медленные танцы. Но там всякий раз возникала проблема с её смущением: Настю совершенно невозможно было разговорить. Краснела она живописно, а вот на контакт не шла и в течение всего танца смотрела в одну точку, которую Чельцов всё время силился найти, да так и не нашёл. К тому же вокруг Мышкиной вечно толпилась куча парней, продраться через которую Чельцову не всегда было легко, так что от идеи наступления на неё при помощи дискотеки мы отказались сразу.

Пришлось отказаться и от ламбады. Просто непонятно было, как умение танцевать ламбаду будет выделять нас из толпы безумцев. Ламбаду на дискотеках врубали часто, но никто не знал, как её танцевать, и все плясали кто во что горазд. Появись там мы с Чельцовым даже после года занятий в ДК «Прожектор», никто бы всё равно не понял, что это самая настоящая ламбада бразильских индейцев. Не будем же мы ходить по актовому залу и объяснять каждому, что правильная ламбада – только у нас и что мы на занятия ходили!

– Вот что, Чельцов, – мрачно произнёс я после того, как мы в течение примерно минут двадцати молча брели из ДК «Прожектор» навстречу пронизывающему осеннему ветру. – Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что сегодня было, я тебе больше не друг.

– Аналогично, – донёсся из темноты тоскливый голос Лёхи.

На следующий день Чельцов притащил в школу четвёртый том собрания сочинений А.С. Пушкина. По его словам, у него на выходных родилась безумная идея выучить «Евгения Онегина», которого его бабушка в молодости якобы знала наизусть. Она говорила, что Пушкина учить очень легко, потому что рифмы у него простые и незатейливые, но Чельцову так не показалось. Промучившись всю субботу, он так толком ничего и не выучил, помимо «дяди самых честных правил», но зато набрёл на фразу, которая перевернула его сознание. Именно её, отчёркнутую красным карандашом, он мне и продемонстрировал перед началом первого урока на подоконнике в туалете:

– Ты понял, Санаев? – Глаза его сверкали нездоровым блеском.

– Понял, – ответил я, хотя пока мало что понимал.

– Да ты ничего не понимаешь! Нельзя показывать, что Мышкина мне нравится! Наоборот, нужно демонстрировать ей абсолютное безразличие. Она, разумеется, сразу возмутится, потому что привыкла, что я за ней таскаюсь. Но начнёт вести себя совершенно по-другому. И стану нравиться я ей!

Идея была неплохая. Правда, Чельцов и так вплоть до шестого класса несколько лет подряд демонстрировал абсолютное безразличие к Мышкиной, и никакого очевидного эффекта это не дало. Нет, тут надо было сделать что-то яркое, что подчеркнуло бы, что Чельцов утратил к Насте всякую симпатию.

– Может, анкету ей заполнить?

В наш класс тогда как раз пришла всесоюзная мода на «анкеты» – тетрадки со списком вопросов, которые девчонки давали заполнить всем одноклассникам. На первой странице такой тетради были нарисованы разноцветные цветочки с красивой надписью «Анкета», а дальше следовали пронумерованные вопросы, на которые нужно было отвечать, вписывая ответы под соответствующими номерами на чистых страницах. Вопросы, на которые приходилось отвечать, были в основном самые скучные, вроде «Имя вашего домашнего питомца?» или «Какой вы по характеру?», поэтому большинство парней, заполняя анкеты, отвечали всякую чушь с претензией на юмор, и писали, что их питомцем является какой-нибудь лисопард или пуделезавр. Однако ключевым вопросом любой анкеты, ради которого она, собственно, и создавалась, был вопрос «Ваша симпатия?», что предполагало имя или хотя бы инициалы девочки, которая нравится отвечающему. Пацаны, разумеется, и тут пытались всячески острить, вписывали туда Ларису Павловну Змей Горыныч, Фоменко или нашего учителя по труду Пал Андреича, но бывало и такое, что проставляли инициалы кого-то из одноклассниц, после чего все девчонки обсуждали это как грандиозное событие в истории цивилизации.

– Да ты ведь уже заполнял ей анкету месяц назад и нарисовал там мыша вместо ответа о симпатии. Эта карта бита, Чельцов. Нет, нам нужно вот что: нам нужна соперница!

– Соперница? – озабоченно переспросил мой друг. – Какая? Зачем?

– Да как зачем? Мы сделаем вид, что ты увлёкся кем-нибудь другим, а о Мышкиной позабыл.

– Другим??

– Другой! Покажем ей, что у неё есть соперница, и она поймёт, что упустила из рук жар-птицу. После чего неизбежно воспылает к тебе страстью. Может, даже сама на шею бросится, хотя это не точно.

Идея соперницы Лёхе понравилась больше, чем абсолютное безразличие. На большой перемене мы купили себе по коржику с изюмом, по стакану яблочного сока, сели в столовой на подоконнике и принялись обозревать состав нашего класса и всей параллели, чтобы определить, кого можно использовать в качестве жертвы.

Собственно, найти кого-то было несложно. Чельцов был человеком симпатичным и много кому нравился в нашем классе, особенно тем, кто его плохо знал. Проблема была в том, что мы не понимали, как подступиться к решению задачи.

– Вот, к примеру, Кабанова, – размышлял я. – Вроде она к тебе неровно дышит. Но не пойдёшь же ты с ней, скажем, гулять?!

Оля Кабанова была выше и крупнее всех в нашем классе и легко побеждала в армрестлинге любого парня. Завидев такую соперницу, Мышкина, чего доброго, вообще побоится что-либо предпринимать. Чельцов вздумал было просить меня уступить ему на время мою Шныряеву, но я в грубой форме оборвал его порывы. В итоге коржики были съедены, а решения так и не нашлось.

И вдруг через пару дней, когда мы уже стали забывать о нашей задумке, на ловца прибежал зверь. Явился он нам в обличье Ленки Абрамовой – нашей одноклассницы, которая не блистала ни умом, ни внешностью, но зато нравилась нам обоим. Мне – потому что в школьном журнале она шла первой и прикрывала всех нас от вызовов к доске, а Чельцову – потому что он был мужчиной её мечты.

Абрамова любила Лёху с тех самых пор, как во втором классе увидела его в кино. На всех дискотеках она сама приглашала его танцевать, и Чельцов вынужден был кружить её по актовому залу с таким страдальческим видом, как будто отрабатывал внеочередное дежурство по классу. На 23 Февраля Абрамова всегда дарила ему открытки со стихами собственного сочинения, которые Чельцов предусмотрительно никогда мне не показывал.

И вот эта самая Абрамова подошла к нам после уроков и сказала так:

– Ребят! Вы же вроде хорошо разбираетесь в технике? У меня дома проблема с компьютером, не могли бы вы завтра зайти починить, пожалуйста?

Чельцов хотел уже ответить что-нибудь в своей манере вроде «Да потому что у тебя руки, Абрамова, растут из-под спины», но я его мгновенно и больно пнул ногой, и он, как ни странно, сообразил, какой подарок судьбы мы получили.

– К тебе домой? – оживился Чельцов, потирая ушибленную лодыжку. – Ну конечно, Абрамова, какой разговор! Я отлично разбираюсь в компьютерах! Санаев, конечно, лопух, но кнопку-то «вкл/выкл» он хотя бы найти сумеет! А остальное я беру на себя.