Этого, конечно, следовало ожидать. Мышкина наверняка сказала родичам, что идёт гулять с подругой, только чтобы умолчать про Чельцова. Кроме того, в привычном обществе Яндугановой ей было не так страшно, она чувствовала себя более комфортно и держалась в целом довольно естественно. Чельцов должен был бы это понять и принять.

Но принимать Яндуганову Лёха совершенно не собирался. Его настроение упало ниже плинтуса, и они втроём тоскливо шатались по улицам, беседуя о каких-то глупостях, потому что ни личных, ни тем более интимных тем в такой компании Чельцов был заводить не в состоянии. Более того, обе подружки ещё и раздражали его тем, что периодически начинали шептать что-нибудь друг другу на ухо и преглупо хихикать, так что Лёхе каждый раз казалось, что их разговор касается его грязных кроссовок, которые он забыл помыть после сбора желудей и теперь мучился.

В конце концов свидание окончилось на той же самой остановке трамвая спустя всего час, и ни одного слова любви так и не было произнесено.

– Не ту я полюбил, – патетически говорил Чельцов, уплетая мороженое. У меня от похода в магазин осталось сорок копеек, и мы с ним купили по эскимо в шоколаде, твёрдому, как вечная мерзлота. На улице было холодно, но мороженого всё равно хотелось.

– Ну а что делать? – спокойно отозвался я. – Рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом? Вспомни, что историчка рассказывала. Данте любил Беатриче, Петрарка – Лауру, Пушкину явилась Анька Керн. Все трое были замужем. Любовь зла! Тебе хотя бы ничего не угрожает: не может же она выйти замуж за Яндуганову!

– Это не любовь зла, Санаев, а ты. Ты всё придумал, а мне расхлёбывать. У самого-то девушка как девушка.

– Ну а кого ещё было выбирать? – Я на всякий случай увёл его от темы Шныряевой. – Кабанова тебя выше на голову, а Яндуганова – на две головы ниже. Колпакова совершенно лопоухая. Волкова может думать только об успеваемости, а Абдулина вообще ни о чём думать не умеет.

У нас в классе на тридцать четыре человека было только десять парней, так что выбор был вполне широкий.

– Да даже Абрамова в сто раз лучше! – Чельцов упорствовал. – У неё мама приличная, не запрещает ей никуда ходить. Пирог опять же вкусный. А что мы ели у Мышкиной? Конфеты «Раковые шейки», и всё. А я их терпеть не могу, они к зубам липнут.

– Ну и крути со своей Абрамовой, кто тебе запрещает? Только когда с ней по улице пойдёшь, оглядывайся, чтобы, не дай бог, не встретить кого-нибудь из нашей школы.

Этот аргумент всегда действовал на Чельцова безотказно. Он чрезвычайно трепетно относился к общественному мнению и переживал из-за него. Моя самая любимая история про это связана с китайским боевым искусством ушу.

С определённого момента Чельцов принялся по вечерам куда-то таинственно исчезать. Я ему названивал раз за разом, но мама Чельцова мягко говорила мне, что «Лёша скоро будет», а суровый чельцовский папа, если трубку брал он, просто рычал «Нет его!». В конце концов однажды после уроков я зажал своего друга в углу 36-го автобуса и потребовал объяснений.

– Санаев! – торжественно сказал он. – Я начал заниматься ушу.

Я не знал, что это такое.

– Да ты чего? Сейчас все занимаются ушу. Это древнее китайское боевое искусство с палкой. Ты знаешь, что могли древние китайцы делать с этой палкой?

Этого я тоже не знал.

Оказалось, что они могли с нею делать практически всё. Чельцов нашёл где-то на уличном щите объявление о секции ушу и отправился туда, чтобы научиться, как он это сказал, «самообороне». Занятия проходили в каком-то подвале, среди труб отопления, зато, по крайней мере, там круглый год было тепло. Каждому ученику выдавали длинный шест, и они учились им управлять. Люди собирались очень разные, и Чельцову не всегда было среди них уютно, но он подбадривал себя тем, что очень скоро научится мастерству с палкой и после этого «сможет побить любого».

– Ну представь! Я иду из Терлецкого парка вечером, вдруг подходят ко мне трое девятиклассников.

Я представил себе эту леденящую кровь картину.

– Они такие: «Мужик, будет закурить?» У меня, конечно, не будет. Тогда один из них замахивается ударить мне по шее, и тут я…

Я сделал пару шагов назад, потому что Чельцов принялся размахивать руками и выкрикивать китайские слова с таким запалом, что на месте девятиклассников я бы уже улепётывал к себе домой и даже бросил бы курить, только чтобы не слышать такого.

– …Короче, остаётся от них только мокрое место, – закончил Лёха. – Вот зачем я хожу на ушу.

– Выглядит здорово, – легко согласился я. – Только скажи мне, а где ты при выходе из Терлецкого парка найдёшь длинную палку? Не можешь же ты с ней ходить гулять. Да и в школу не возьмёшь – нянечка в гардеробе отберёт за секунду, ещё и завучу нажалуется.

Этот вопрос застал Чельцова врасплох, и впоследствии он так много думал над ним, что его страсть к ушу несколько поубавилась. А потом и вовсе сошла на нет благодаря истории с групповой потасовкой, которую затеяли наши парни.

Надо сказать, что дрались в нашей школе редко. Никакого подросткового бандитизма, буллинга, борьбы группировок или мелкого рэкета, о которых любят рассказывать современные ретро сериалы про 1980-е и 1990-е годы, у нас не было и в помине. Что-то такое мы периодически слышали про детские банды города Набережные Челны, но поскольку даже не знали, где этот город находится, в реальности не могли себе представить ничего похожего. Возможно, дело было в том, что ученики нашей языковой спецшколы представляли собой относительно интеллигентную публику. Это, разумеется, не значит, что драк у нас не было. Но они были большой редкостью, как и в целом какое-либо насилие между учениками, особенно после того, как двух драчунов из 8-го класса, Сосова и Макарова, которых все называли «Сосиска с Макароной», выгнали из школы.

Выдающееся исключение представлял собой лишь наш одноклассник Андрей Фоменко, которого хотелось побить всем. Учился он неплохо, ничего такого противоестественного не совершал, просто по любому поводу норовил каждому сказать какую-нибудь гадость. Друзей у Фоменко не было, и классу к четвёртому он восстановил против себя практически всех парней, так что его и правда стали поколачивать. Я Фоменко скорее жалел, не бил его и старался даже наладить с ним человеческий контакт, подозревая, что он хотел бы как-то изменить свой общественный статус. Но он, как выяснилось, не хотел и продолжал говорить гадости даже мне. Бывало так, что в раздевалке спортзала Гогулин принимался его колотить ботинком по голове за какое-нибудь обидное ругательство, а Фоменко в ответ не только не собирался успокаиваться, но плевался в Гогулина, называл его «фашистским захватчиком» и изобретал ругательства ещё более изощрённые, чем заводил ситуацию в тупик.

Поводом для эпической драки, о которой здесь пойдёт речь, стали чельцовские потуги с ушу. На одной из перемен Чельцову вздумалось демонстрировать нам свои бойцовские навыки. Он поднимал ногу и ставил её на стену выше головы, делал «мягкий шпагат», как он это называл (я не могу описать эту фигуру), и в итоге собрал вокруг себя всех парней нашего класса. Девочки тоже заглядывали поверх наших голов, чтобы узнать, что у нас происходит, но мы лёгкими тычками выпроваживали их.

– Зачем это тебе нужно, Чельцов? – спросил Гогулин, считавшийся самым сильным в нашем классе, хотя никто этого никогда не проверял.

– Да чтобы любому навешать, – объяснил Чельцов.

– Так ты никому не навешаешь. Надо ходить на самбо, там хотя бы удар ставят.

– Или на бокс, – сказал Рудаков, который ходил на бокс.

– Это всё пережитки, – сказал Чельцов. – Ты в видеосалоне на Новогиреевской видел фильм с Брюс-Ли? Брюс-Ли на бокс не ходил, на самбо не ходил, зато он обладает техникой раненого богомола и может побить кого угодно.

Ребята завелись.

– Ну Дикуля он не побьёт же, – сказал Гогулин, вспоминая про популярного в то время советского тяжелоатлета. – Дикуль может «запорожец» поднять. А что может поднять твой Брюс-Ли?