Эккарт подошел к приятелям и приобнял их за плечи.
— Ну как вам Байройт? Я же говорил — здесь непременно нужно побывать!
— Почему вы не сказали, что тоже приедете, Дитрих? — недовольно спросил Гитлер. — К чему все эти тайны?
— Это всего лишь необходимая предосторожность, — Дитрих поставил свою корзину на изящный журнальный столик. — Все полагают, что я поехал в деревню, навестить тетку. В какой-то мере это правда: я действительно был в деревне, и вот что я оттуда привез!
Он театральным жестом сдернул белую ткань с корзинки.
Корзинка была доверху набита деревенской снедью. Посередине красовался могучий розовый окорок, окруженный тугими красными помидорами. Обезглавленный труп откормленной индейки прятался в пучках свежей зелени. Круги домашней колбасы пахли так аппетитно, что рот Гитлера сразу же наполнился слюной[165]. Отдельно лежал завернутый в белую бумагу просвечивающий золотом слиток — настоящее сливочное масло.
— Вы нас балуете, Дитрих, — нахмурился Вагнер.
По нынешним полуголодным временам подарок Эккарта и впрямь был роскошным. Даже в таких аристократических домах, как вилла Вагнера, с продуктами дела обстояли не лучшим образом: хозяева могли пить драгоценные вина, хранившиеся в их погребах с добрых старых времен, но на завтрак намазывали на хлеб синтетический маргарин, а ужинали отварной брюквой.
— Пустяки, — усмехнулся поэт, — у тетки зажиточное хозяйство. Главное же — мне удалось ввести в заблуждение тех, кто за мной шпионил. В результате никто не знает, что я здесь.
— За вами следят? И кто же?
— Полагаю, коммунисты. Но, может быть, и люди Рема. Он в последнее время стал проявлять чересчур большой интерес к моей скромной персоне.
— Эрнст Рем? — удивился Гитлер. — Начальник отдела пропаганды?
В мюнхенских казармах Рем пользовался репутацией храброго офицера и патриота. Зачем же ему шпионить за Эккартом?
— Кстати, я слышал краем уха, что Рем собирается перетащить тебя в свой отдел, — продолжал поэт. — Если такое предложение поступит, ни в коем случае не отказывайся.
В гостиную вошла горничная с серебряным подносом в руках. Бокалов на подносе оказалось не три, а четыре — прислуга в доме Вагнеров отличалась расторопностью.
— Хильда, голубушка, — распорядился Эккарт с фамильярностью, выдававшей в нем старинного друга семьи, — отнеси корзинку на кухню. Пусть повар что-нибудь из этого приготовит.
— Прозит, господа, — сказал хозяин, поднимая хрустальный бокал с рубиновым напитком, — и да здравствует Великая Германия!
— А где же ваша прелестная супруга? — спросил Розенберг. — Неужели она не присоединится к нам?
— Позже, — на аристократическое лицо Вагнера набежала легкая тень. — За ужином.
Он откинулся в кресле, скрестив на груди руки и внимательно обвел взглядом своих гостей.
— Как я понимаю, Дитрих, вы не ввели наших молодых друзей в курс дела.
— А зачем? Чтобы они испугались и не пришли?
— С какой это стати мы должны чего-то бояться? — насупился Розенберг.
— Потому что вас ожидает кое-что необычное, — сказал Эккарт. — Вы знаете, разумеется, об обществе «Туле»?
— Конечно, — кивнул Гитлер. — О нем все знают[166].
— После того, как евреи и коммунисты расправились с многими видными членами «Туле», воспользовавшись небрежностью секретаря общества, было решено создать внутренний круг посвященных. В этот круг входит господин Вагнер.
— И господин Эккарт, — с улыбкой добавил хозяин дома. — Что же касается Винифред, то моя дорогая жена еще не посвящена в тайну.
— А как же мы? — удивился Розенберг.
— Вас, друзья мои, решено было принять во внутренний круг общества.
— Это большая честь, — пробормотал Гитлер. — Но разве можно… вот так, сразу?
— Не только можно, но и совершенно необходимо. Я не хочу, чтобы о вашей принадлежности к обществу было известно за его пределами. Больше того — за пределами внутреннего круга.
Эккарт с удовольствием допил портвейн и потянулся за графином, чтобы налить себе еще порцию.
— Помните, что я говорил вам о Реме? Этот человек рыщет вокруг «Туле», как такса вокруг лисьей норы. Возможно, он хочет внедрить в общество своих агентов. При той безалаберности, которая свойственна членам «Туле», это не так уж сложно. Не удивлюсь, если роль осведомителя он предназначил тебе, мой дорогой Адольф.
— Мне? — переспросил Гитлер. — Но как же… если я буду принят во внутренний круг…
— О котором Рем ничего не знает и не узнает, — со смехом ответил Эккарт. — Будешь рассказывать ему, чем занимаются бездельники, собирающиеся на Максимилианштрассе. Не беспокойся, это продлится недолго. Я предрекаю тебе блестящее будущее, мой дорогой Адольф.
— А мне? — с обидой спросил Розенберг. — Какое будущее вы предрекаете мне, Дитрих?
— Не волнуйся, Альфред, ты тоже прославишься. Твоя эрудиция и аналитический ум сделают тебя пророком, к которому станут прислушиваться миллионы. Тебе предстоит написать Библию нового мира, великий миф возрожденной Германии!
Глаза Эккарта подозрительно заблестели.
— Но для того, чтобы многого добиться, следует много работать. Ваше посвящение не только большая честь, но и огромная ответственность. У Адольфа — задатки хорошего организатора, у Альфреда — идеолога-интеллектуала. Но их следует развивать. Адольф, для того, чтобы добиться большего, тебе следует выступать с речами.
— Но у меня нет ораторского дара, — смутился Гитлер.
Говоря так, он лукавил. Адольфу уже несколько раз доводилось произносить зажигательные речи в мюнхенских пивных, где ему даже аплодировали. Но проклятая неуверенность в себе делала публичные выступления мучительными для Гитлера: стоило хотя бы одному из слушателей возразить ему, или, того хуже, начать над ним насмехаться, он тут же терялся, речь его делалась сбивчивой и невнятной. Он напоминал пылкого, но неопытного любовника, который до смерти боялся опозориться перед предметом своей страсти.
— Ерунда, — возразил Эккарт. — Я не случайно наблюдал за тобой все это время. Ты прирожденный оратор. Тебе лишь не хватает веры в то, что ты можешь увлечь за собой аудиторию.
Он повернулся к Розенбергу.
— У Альфреда, напротив, этой веры в избытке. Но у него напрочь отсутствует способность к мистической экзальтации, совершенно необходимой для того, чтобы стать вождем.
— Да я в сто раз больше мистик, чем Адольф! — возмутился Розенберг. — Он даже в существование Атлантиды не верит…
— К счастью, господа, мы находимся как раз в том месте, где раскрываются все скрытые способности человека, — вмешался в разговор Зигфрид Вагнер. — Вы здесь именно для этого.
— Нас что, ждет какое-то испытание? — беспокойно оглянувшись по сторонам, спросил Гитлер.
— Тс-с, — Эккарт приложил толстый палец к губам. — Больше никаких расспросов. Полагаю, мой дорогой Зигфрид, мы уже можем подняться в Пурпурный Кабинет?
Вагнер извлек из кармана золотые часы-луковицу.
— Да, до назначенного времени осталось всего семь минут. Не стоит заставлять их ждать…
Он поднялся с кресла и отворил дверь, ведущую во внутренние помещения дома.
— Прошу вас, мои молодые друзья. Оставьте сомнения и ступайте за мной.
Первым принял приглашение Розенберг. Гитлер, поколебавшись, последовал за ним. Оглянувшись, он увидел, как Эккарт украдкой допивает оставшийся в графине портвейн.
— Не беспокойся, Адольф, — ухмыльнулся поэт, — я иду с вами!
Поднявшись вслед за Вагнером на второй этаж виллы, гости оказались в кабинете, задрапированном темно-красными портьерами. Кое-где из-за портьер выглядывали мраморные лица с одинаково твердыми подбородками и прямыми римскими носами. В углу высилась статуя варвара, вытаскивающего из ноги стрелу. Посреди кабинета стоял черный рояль с поднятой крышкой.
— Прошу вас, располагайтесь, — Зигфрид указал на обтянутый бордовым шелком диван. — И постарайтесь ничему не удивляться.
