Домой он приехал совершенно измотанный, но удовлетворённый. Прасковья Николаевна встретила его с тревогой:

— Георгий Валерьевич, да вы еле на ногах стоите! Что с вами?

— Работаю много. Нужно успеть в срок.

— Так нельзя, здоровье важнее всякой работы.

Но Гоги уже поднимался по лестнице. Принял горячий душ, выпил стакан молока и рухнул в кровать. Сон был глубокий, без сновидений — организм восстанавливался после марафонского дня.

Утром всё повторилось. Подъём в пять, быстрый завтрак, студия к половине седьмого. И снова работа, работа, работа. Карандаш, бумага, бесконечные кадры, рождающиеся под его рукой.

Так прошла неделя. Гоги работал по четырнадцать часов в сутки, с короткими перерывами на еду и сон. Сотрудники студии смотрели на него с восхищением и ужасом — такого трудоголизма они ещё не видели.

— Он работает как одержимый, — шептались художники. — Словно от этого фильма зависит его жизнь.

И они были правы. От этого фильма действительно зависела жизнь Гоги — не биологическая, а творческая. Это был его шанс создать нечто великое, оставить след в искусстве.

К концу недели усталость накопилась критическая. Руки дрожали от перенапряжения, глаза слезились от постоянной работы при искусственном освещении. Но результат впечатлял — половина фильма была детально проработана в раскадровках.

— Георгий Валерьевич, — сказал Борис Анатольевич, — так дальше нельзя. Вы себя убиваете.

— Стахановцы на заводах работают с такой же отдачей, — ответил Гоги. — И ничего, выполняют планы.

— Но там другая работа. Физическая. А вы работаете головой, нервами.

— Значит, тренирую нервы.

Он понимал, что балансирует на грани истощения. Но останавливаться не мог. В нём горел творческий огонь, который требовал всё нового и нового топлива. И этим топливом была работа — упорная, изнурительная, но единственно возможная.

Фильм рождался на его глазах, обретал плоть и кровь. Каждый день приближал к заветной цели — созданию шедевра, способного покорить мировую аудиторию. И ради этого стоило пахать как стахановец, выкладываясь полностью.

Гоги подошёл к зданию студии А4+ в своё обычное время — половина седьмого утра. Но у входа его ждал сюрприз. Возле дверей стояла целая группа сотрудников во главе с Антониной Ивановной.

— Георгий Валерьевич, — твёрдо сказала она, — вы не пройдёте.

— Что значит «не пройду»? — удивился Гоги. — Я директор этой студии.

— Именно поэтому мы вас и не пускаем, — вмешался Борис Анатольевич. — Посмотрите на себя в зеркало. Вы превращаетесь в живой скелет.

Гоги действительно похудел за последнюю неделю. Щёки ввалились, под глазами залегли тёмные круги, руки дрожали от усталости.

— Мне нужно закончить раскадровку сцены в лесу, — попытался протестовать он.

— Сцена подождёт, — непреклонно ответила Антонина Ивановна. — А вы идите домой и отдыхайте. Целый день. Приказ директора студии.

— Но я и есть директор!

— Сегодня директор — я, — улыбнулась она. — У меня есть доверенность на управление студией в ваше отсутствие. Так что марш отдыхать!

Остальные сотрудники дружно закивали. Было видно — заговор готовился заранее. Семён Петрович сочувственно пожал плечами:

— Извините, товарищ Гогенцоллер, но они правы. Так дальше нельзя.

Гоги понял, что сопротивление бесполезно. Коллеги действовали из лучших побуждений. Он развернулся и медленно пошёл по Мосфильмовской улице, не зная, куда идти.

Первый раз за многие недели он оказался на московских улицах без дела. Странное чувство — время есть, а занять его нечем. Рука автоматически тянулась к блокноту, но блокнот остался в кабинете.

Он дошёл до станции метро, спустился вниз. Куда ехать? Домой? Но в Переделкино он окажется через час, а день только начинается. В центр? А что там делать?

Поезд пришёл в сторону центра. Гоги сел в вагон, поехал куда глаза глядят. На станции «Сокольники» вышел почти машинально — здесь была библиотека МГУ, где он иногда встречал Аню.

По дороге к библиотеке он размышлял о том, как странно устроена жизнь. Всего неделю назад ему не хватало времени ни на что, кроме работы. А сейчас время есть, но он не помнит, как им распоряжаться.

У входа в библиотеку его ждал сюрприз — на скамейке сидела знакомая фигура. Аня в летнем платье читала толстую книгу, время от времени что-то записывая в тетрадь.

— Аня! — окликнул он её.

Она подняла голову, и её серые глаза удивлённо расширились.

— Гоша? Что ты здесь делаешь? В такое время?

— Меня с работы выгнали, — честно признался он. — Сказали, что я переработал и нужно отдыхать.

— И правильно сказали. — Она закрыла книгу, внимательно посмотрела на него. — Ты ужасно выглядишь. Когда последний раз нормально ел?

— Вчера. Или позавчера. Не помню.

Аня встала, взяла его под руку.

— Всё, я беру тебя в оборот. Сначала завтрак, потом прогулка. И никаких разговоров о работе.

Они пошли в небольшое кафе рядом с библиотекой. Аня заказала ему солидный завтрак — яичницу, колбасу, хлеб, кофе. Сама взяла только чай и булочку.

— Ешь, — приказала она. — И рассказывай, что у тебя за фильм такой, ради которого ты себя убиваешь.

Гоги начал рассказывать о «Василисе и Духе леса», но она его остановила:

— Не о работе. О чём-нибудь другом.

— А о чём?

— Ну… о погоде. О книгах. О звёздах. О чём угодно, только не о работе.

Он попытался переключиться, но оказалось, что кроме работы говорить не о чём. За последние недели весь мир сузился до раскадровок и эскизов.

— Как твоя астрономия? — спросил он наконец.

— Отлично! — оживилась Аня. — Защищаю диплом через месяц. Тема — «Переменные звёзды в созвездии Лиры». Очень увлекательно.

— А что такое переменные звёзды?

— Звёзды, которые меняют яркость. Пульсируют, как сердце. Некоторые регулярно, некоторые непредсказуемо. Как люди — у каждой свой характер.

Разговор о звёздах захватил его. Аня рассказывала просто и увлекательно, без научной сухости. Постепенно напряжение уходило, мысли проясняились.

После завтрака они отправились гулять по Сокольникам. Парк утопал в зелени, пели птицы, где-то играли дети. Обычная летняя московская идиллия.