— Меня зовут Анна. Я ищу одного человека. Много лет назад он был воспитанником детского дома… — Она сделала паузу, глядя в глаза священника, чьи цвет и глубина спорили с водами Ладоги. — Кажется, его звали Евгений Ефимов.

Отец Евфимий не вздрогнул, не изменился в лице, лишь согласно покачал головой, словно ожидал этого вопроса всю жизнь.

— Я давно не слышал это имя. Оно осталось в мирском прошлом, — мужчина печально улыбнулся.

— Вас послал сюда Александр Шувалов?

— Нет. Я пришла сама.

Священник кивнул, принимая ответ, как единственно возможное объяснение. Помолчал, приложив ладонь к висящему на груди кресту.

— Каждый день я читаю покаянную молитву, — когда отец Евфимий снова заговорил, голос его звучал глухо, точно обращенный вглубь времени, к тому мальчику, которым он был когда-то. — И каждый день я молюсь о здравии Александра. О том, чтобы Господь даровал покой его душе, чтобы исцелил раны. И простил мой детский грех. Каждый день я прошу у Господа прощения за свой страх и боль, что причинил. Я был мал и слаб, и ужас ослепил меня. Я боялся, что стану следующим. Боялся боли…

— О здравии⁈ — под сводами церкви разнесся знакомый голос, от которого Анна вздрогнула и обернулась. В проеме, залитый ярким солнечным светом, тяжело дыша, стоял Александр Шувалов. И выглядел он так, словно бежал всю дорогу от аэропорта до карельской деревни.

— Да лучше б мы все впятером сдохли в той котельной!

Аню передернуло. Картина из прошлого Алекса ожила перед глазами. Испуганные мальчики — один в путах, другой, держащий веревку, и монстр, наслаждающийся их ужасом. А двое других? Как знать, быть может, и они — не палачи, а жертвы собственной слабости и малодушия?

Александр стоял шумно дыша, сжав ладони в кулаки и прожигая священника взглядом. Отец Евфимий прямо смотрел в ответ, и на губах его застыла печальная улыбка человека, который давно задавал себе тот же вопрос.

— Разве? — произнес он. — Воистину, неисповедимы пути Господни. Тот ужас привел меня сюда: к покаянию, к вере, к Богу. А вас он привел друг к другу. Даже тот страх и боль, что породил дьявол в неокрепшей душе, Господь обратил во благо. Я молился за тебя, и Он услышал мои молитвы. Я ждал тебя и вот вы здесь…

Аня замерла, пораженная простой и страшной логикой. Она смотрела на испуганного мальчика, ставшего священником. На простые, привыкшие к физическому труду руки. На открытое лицо, освещенное постом и молитвой, в глаза, где грех обернулся покаянием, и чувствовала не прощение и не оправдание, но понимание той чудовищной цены, которую заплатили все участники трагедии.

— Я никогда не прощу, — прошипел Александр, без прежней громкой уверенности. Широкие плечи Шувалова поникли, а сама фигура будто утратила не только размер, но ту ауру власти, что привычно сопровождала мужчину в кабинетах, на переговорах и в жизни. Он стоял на пороге маленькой деревенской церкви, ставшей спасением и выходом для одного из призраков-палачей, и боролся с демонами тьмы, не желающими оставлять истерзанную душу.

Анна подняла взгляд, замечая, как солнце золотит невесомые пылинки, воспаряющие в потоках воздуха. Сердце девушки защемило от светлой грусти и осознания правильности проделанного пути, словно кто-то незримый сплел воедино их грехи и раны, боль и любовь, ради мгновения этой встречи. Она склонила голову, ловя на губах отца Евфимия краткую понимающую улыбку, а после подошла к Александру, взяла за руку, чувствуя, как расслабляются под ее ладонью сжатые в кулак пальцы.

— Батюшка, я слышала крик… — с крыльца вовнутрь заглянула женщина средних лет в простом платке и длинном платье, за подол которого держался, одновременно смущаясь и любопытствуя, мальчик лет трех. Девочка постарше шустро юркнула в храм и замерла рядом со священником, глядя на него с доверчивой детской любовью. Тот, кто когда-то носил имя Евгения Ефимова, ласково погладил дочь по макушке, успокаивающе говоря жене:

— Все хорошо, матушка. Бог даровал встречу, о которой я давно молил.

Александр недоуменно моргнул. Перевел взгляд с обнимающего девочку отца, на стоящую в дверях женщину, словно по новой смотря на мир — мир, который жил, несмотря на перенесенную боль, нашедший силы двигаться дальше. Ярость и ненависть в серых глазах уступили место болезненному пониманию. Монстр из кошмаров оказался человеком, священником, семьянином. Любящим и любимым.

— Говоришь, молил о здравии? О встрече? О чем еще, Жень? — саркастичная язвительность едва прикрывала растерянность Алекса.

— О смирении принять волю Господа. О силе пройти уготованный путь. О милости ангела-хранителя, поддерживающего чад Божьих… — речь отца Евфимия окутывала теплым облаком, но Шувалов передернулся, как от холода, вырвал ладонь из Аниных рук.

— Смирение, сила, ангелы⁈ Хватит с меня словоблудия! Оно не способно ничего изменить. — Мужчина резко развернулся и выскочил прочь, едва не задев матушку с ребенком.

Священник молча перекрестил его вслед.

Анна вышла на яркое солнце, где темная, одинокая фигура Шувалова выглядела потерянной и чужой на фоне умиротворяющего пейзажа. Орлова просто встала рядом, не прикасаясь и ничего не говоря. Интуиция подсказывала, что она уже сделала все, что могла и последние шаги Александр должен пройти сам. Только в его власти оставался финальный выбор: свет или тьма, прощение или месть. Ненависть или любовь.

— Он молился за меня, — с нескрываемой горечью, наконец, произнес Алекс. — У него жена. Дети. Он отпустил свой страх. Слабак — Женька нашел силы жить дальше, а я…

Шувалов повернулся к девушке. Впервые со дня их знакомства взгляд мужчины был не властным или надменным. Из него исчезла холодная насмешка и эгоистичная неприязнь. Генеральный директор крупного холдинга, великий и ужасный «темный лорд» смотрел растерянно. Как будто фундамент, на котором держалась его жизнь, рухнул, и он не знал, что делать с образовавшейся пустотой.

— А ведь всего его молитвы сбылись, — сказал Алекс тихо, касаясь ладонью Аниной щеки. Светлые волосы девушки золотым ореолом обрамляли девичье лицо, а устремленные на него глаза спорили синевой с ладожскими водами. Если бы не она, Шувалов никогда бы не встретился лицом к лицу с последним из четырех. Но не это было главное — в хрупкой девичьей оболочке сияла душа, сумевшая не только осветить, но и развеять мрак, разделить боль, заменив ее сонмом других чувств. Признание рвалось наружу, подрагивало на кончиках пальцем, гладящих тонкую кожу.

— Я не знаю никого сильнее тебя, моя княгиня. Мой…

Он не успел сказать «ангел» — девичьи руки уже обвили в ответ, а губы накрыли поцелуем, бесконечным в своей доброте и глубине принятия — всей боли и любви, всей тьмы и света, из которых соткан человек.

— Пойдем обратно, — сказал Алекс, когда потребность дыхания вынудила их оторваться друг от друга. — Надо поставить свечи. За здравие и за упокой.

Рука об руку они вернулись в храм. Отец Евфимий молился один, но кивнул, не прерываясь, со спокойным пониманием. Из свечного ящика Александр взял три свечи: Яна, родители и Лидия Шувалова. Анна отошла в сторону, оставляя мужчину наедине с ушедшими во тьму. Девушка выбрала только одну — наверно самую толстую из всех, которая будет гореть долго-долго. Закрыла глаза, неумело подбирая слова обращения к высшей силе, загадывая желание и прося о милости. Солнечные лучи коснулись ее лица, согревая, и сердце в груди наполнилось ответным теплом. Даже не открывая глаз, она почувствовала, что Алекс уже рядом. Оттого не удивилась, когда ладонь мужчина накрыла ее, направляя и зажигая огонек фитиля.

Они не молились, просто стояли, смотря, как стекает воск и колеблется пламя, в котором корчатся и сгорают демоны прошлого, а в близости сплетенных рук зарождается будущее.

23. Закат и рассвет

Они сняли коттедж тут же неподалеку на каменистом берегу Ладоги. Маленькая комната с печкой-буржуйкой и широкой кроватью, да остекленная веранда с видом на озерную гладь.