— Потому что тебя хотели усыновить, а их нет? — догадалась Орлова.
— Не только, — он встал вплотную, чуть надавив ей на поясницу. Шаткая поза, к которой тело девушки почти успело привыкнуть, изменилась, и суставы заныли с новой силой.
Алекс рванул ремень, и Аня почувствовала, как кожа на запястьях растягивается до жгучей боли. Она поднялась на мыски, пытаясь уменьшить давление на выкрученные суставы. Каждый нерв в теле кричал об опасности, но она сжала зубы, не позволив себе ни звука. Не сейчас.
«Боже, он действительно сделает это», — мелькнуло в голове, когда его пальцы впились в ее бедра, грубо раздвигая.
— Четвертый был старше. — Его губы коснулись её уха, голос стал низким, чужим. — Он наслаждался.
Ладонь шлёпнула по голой коже — не сильно, но достаточно, чтобы Аня вскрикнула. Второй удар пришелся четко по месту первого, заставляя мышцы ягодиц болезненно сокращаться. Она закусила губу до крови, слезы уже застилали взгляд. Но все равно смолчала — потому что знала, шлепки ладони по мягкому месту — явно не то, что ломает ребра. Двенадцатилетнего мальчика избивали и пытали, а ее Алекс дразнил в традициях садо-мазо.
— Так ты хотела? Узнать, каково было мне? Я отвечу — больно. Так, что я орал, пока не охрип. Страшно. Пиздец как, до одури, что пытался драться насмерть, сам себе выворачивая суставы, разрывая кожу, нарываясь на все новую и новую боль.
Третий удар выбил дыхание — резкий, с оттяжкой, он заставил вскрикнуть в голос.
— А потом я понял, чем громче кричу, чем больше дерусь, тем больший кайф ловит он. Как наркотик. И я сдался. И как только он решил, что я сломан пришла тьма. Спасением. Но спасать было уже некого и поздно.
Палец Шувалова скользнул по промежности, круговым движением обошел анальное отверстие. Аня напряглась всем телом, суставы заныли от напряжения.
— Расслабься, — в мертвом голосе впервые проскользнула боль. — У меня не было такой роскоши.
— Алекс… — девушка прошептала, взывая к тому, кто отошел во мрак, уступив место чудовищу. Ледяной ужас сковал ее, когда палец уперся в тугой мускул. Анна вскрикнула, почувствовав проникновение — неглубокое и даже нерезкое, просто пугающее. Эксперимент провалился, вышел из-под контроля. У нее не было ни силы, ни возможности противостоять монстру, которого она сама так долго дразнила, провоцируя любопытством и своеволием. Кабинет перед глазами поплыл от слез неподдельного первобытного ужаса жертвы, уже почуявшей клыки хищника, смыкающиеся на тонкой шее.
Палец двинулся вглубь, заставляя ее стонать и дергаться, выкручивая руки и отзываясь болью от впившегося в кожу ремня. Александр прижался так, что она почувствовала ягодицами его возбуждение. Ладонь зажала ей рот.
— Никто не придет. Не спасет. Не поможет. Ты хотела знать, как это было?
Аня замычала, но ее уже не слушали. Палец двигался методично, растягивая, готовя. Она чувствовала каждый сустав — и это было не столько больно, сколько унизительно и, что самое жуткое, где-то в темноте подсознания — возбуждающе.
— Не надо… — прошептала, когда хватка ослабла, позволяя глотнуть воздуха. Слезы текли по щекам сами собой, увлажняя пальцы Алекса, которые вдруг начали мелко дрожать.
— Саша… Саша, пожалуйста… Ты не такой… — она плакала от бессилия и злости на саму себя, от страха, что никогда больше мир не станет прежним, разорвав ей сердце бесчувственной тьмой и от осознания, что если сейчас Алекс переступит грань, она никогда больше не сможет смотреть в его глаза и видеть человека, а не монстра.
— Саша…. — сорвалось с губ в последней попытке взывая не к сломанному мужчине, а к мальчику, оставшемуся там, в далеком прошлом, так и неснятому с веревок, переживающему вновь и вновь собственную слабость и зверское насилие. В тишине кабинета, между ее всхлипами и его тяжелым дыханием имя прозвучало не словом, но молитвенным стоном и в то же мгновение ремень ослаб. Перерезанная осколком кожа порвалась, и Аня, не удержавшись, полетела вниз, но у самого пола ее подхватили руки мужчины, прижали к груди и осторожно опустили на пол.
Алекс содрогался всем телом, не отпуская девушку. Он не рыдал, не издавал ни звука, просто трясся как в припадке, уткнувшись лицом в ее волосы. Член все еще стоял колом, топорща так и не расстегнутые брюки, ощутимо упираясь в бедро. Освободиться от ремня оказалось довольно просто, без натяжения ладони сами выскользнули из петли, на запястьях остались следы, которые обернутся гематомами, но не шрамами. Страх отступил, оборачиваясь состраданием и торжеством — у нее получилось!
— Ты — не они… — губы Ани коснулись покрытого испариной лба, поцеловали шрамы у самых волос, спустились ниже к виску, где бился лихорадочный неровный пульс, к закрытым мелко подрагивающим векам, ресницы которых все-таки были влажными и солеными.
— Все позади. Я с тобой… — девичьи руки обняли широкую спину, лаская, качая, баюкая. Создавая маленький безопасный мир для них двоих. А губы между тем двигались ниже — колосись о щетину на подбородке, где давно зажили порезы от аварии, туда, где черное сердце скрывало свет и боль настоящего, где шел длинный рваный шрам, под которым срослись сломанные четверть века назад ребра.
Она, не спрашивая, расстегнула брюки и высвободила восставшую плоть, чтобы ласкать, целовать и гладить, чувствуя, как отступают демоны боли, уступая место вожделению и наслаждению. Алекс почти не отвечал на ласки, только помог освободить себя от одежды, но вспыхнул, пытаясь отстраниться, когда Аня раздвинула его бедра, опускаясь еще ниже, под редкими волосами замечая те самые круглые следы от потушенных сигарет. Она насчитала девять и перецеловала каждый, чтобы после коснуться кончиком языка промежности, двинуться к центру боли, запретному и чувствительному.
— Не надо… — из хриплого голоса ушла власть и грубость. Осталась только мольба, стыд и какая-то трогательная детская интонация, одновременно упрямо отвергающая и просящая о любви.
— Тсс… — Аня подула как на ссадину и обвела языком кольцо напряженных мышц. Александр застонал, громко, сдавленно, болезненно. А когда она настойчиво толкнулась кончиком внутрь, зализывая застарелую боль, всхлипнул, цепляясь за хрупкие плечи.
— Аня… Аня… Пожалуйста… — язык выписывал круги, губы ласкали, а ладони двигались по стволу члена, ускоряясь, вверх-вниз. Пока мужское тело не содрогнулось оргазмом, замещая конвульсии тьмы прошлого похожим на рыдание громким стоном наслаждения.
— Черт… — Александр притянул Анну, чтобы поцеловать. Нежно, неглубоко, благодарно. Она улыбнулась, кончиками пальцев проводя по его мокрой от слез щеке.
— Моя чокнутая бунтарка…
— Твоя? — Аня иронично выгнула бровь.
— Без вариантов. — Алекс рассмеялся и смех этот не был колким или злым. В нем сквозило робкое и неуверенное счастье человека, впервые скинувшего тяжелую ношу, но еще не поверившего в свое освобождение.
20. Четверо и одна
Пузырьки в джакузи танцевали вокруг двух сплетенных в объятиях тел. Аня лежала, прижавшись к Алексу, положив голову на его плечо и закинув ногу на бедро мужчины, а под ладонью девушки ровно билось сердце, скрытое черным тату. Глаза Шувалова были закрыты, а по глубокому дыханию казалось, что он уснул, но рука на спине девушки гладила, пальцы рисовали причудливые узоры, а губы изредка касались Аниного лба неторопливыми тягучими поцелуями. Нега и нежность среди пара и унимающих боль струй горячей воды. Орлова молчала, прокручивая в голове произошедшее меньше часа назад внизу в кабинете и только сейчас понимая, как она рисковала. Но категоричность молодости убеждала ее — оно того стоило. То, как Александр смотрел на нее там, на полу, как потом, не слушая возражений, вновь нес на руках, как смазывал кремом ноющие запястья и, прижав в груди, шептал едва слышное «прости». Все это для влюбленной девушки не просто перевешивало боль, страх и грубость, но с лихвой перекрывало грядущие трудности. Анна понимала, что просто не будет. Недостаточно одной откровенности и зализывания ран, чтобы прошлое отступило. Но первый шаг на пути если не к исцелению, то хотя бы к принятию болезни был сделан, и она не собиралась останавливаться на достигнутом. Мысль, что же произошло в далеком двухтысячном, не давала покоя.
