– А ты?

У внука это вылетело неожиданно. Но Наталья Алексеевна сразу догадалась:

– Это тебе отец, что ли, сказал? Что он из неблагополучной семьи, и мать его опустилась и спилась? Ну… почему-то я не удивлена.

– Бабушка…

– Да не смущайся ты! Было время, когда в моей жизни бутылки из-под водки и пива играли важную роль. Но только пустые бутылки. Так! Пришло время нам познакомиться. Не чужие всё же люди. Поскольку ты за сегодняшний день выспался, а я, пожалуй, перегуляла и теперь не усну, давай-ка я тебе свою биографию поведаю. Можешь сравнить версию своих родителей с моей. Итак, город моего детства Успенск, откуда родом моя мать, теперь значится в Московской области. А когда-то относился к Рязанской губернии. Предки мои кто из мещан, кто из фабричных. Скворцовы, Муковнины, Кузьмины. Впрочем, так далеко в родословную мы углубляться не будем. А начнём с девятнадцатилетней Нади Скворцовой, что в начале пятидесятых познакомилась с приехавшим по оргнабору Алексеем Трашкиным. Вскоре она привела молодого человека в дом родителей…

Дом её родителей был новеньким тогда. Ткацкая фабрика после войны построила целую улицу двухэтажных восьмиквартирных. Родители Нади, мои бабушка с дедушкой, как ударники получили квартиру в числе первых. Двухкомнатную на троих! В те времена это было очень круто. Рядом трёхкомнатную семья из восьми человек получила. А под нами в двухкомнатной две семьи жили. Я дом помню уже не очень новым. Посейчас помню, всё-таки я в нём прожила от рождения и до семнадцати лет. Гладкие каменные ступеньки лестничного марша вели на второй этаж, наша дверь – вторая справа. Чердак, на котором ворковали голуби, и куда по железным перекладинам закреплённой на стене лестницы мы с мамой взбирались с корзиной постиранного белья. Подвал с восемью отсеками для хранения всякого барахла, а в торцевой части подвала – прачечная. Впрочем, на моей памяти ею никто не пользовался, дома жильцы стирали, кто на доске, а кто и на стиральной машине. Мы маленькими очень любили туда забираться, особенно в непогоду. А взрослые нас оттуда упорно гоняли, считая, что ничем хорошим дети там заниматься не могут.

Бабушку с дедушкой я не помню, моя мама была поздним ребёнком, и вскоре после моего рождения они ушли друг за другом. Я у родителей тоже оказалась единственным ребёнком. В те времена однодетных семей мало было, статистику не знаю, но по ощущениям трое детей – средняя семья. Были среди моих сверстников такие, у кого по 5–6 братьев и сестёр. А у моей мамы на этом какой-то бзик развился, что больше родить не могла. Может быть, отец сына хотел, высказывал ей. Но всё-то она по этому поводу переживала. Очень сильно располнела, явно было у неё какое-то гормональное нарушение. А может, из-за лечения от бесплодия. В общем, вечерами, сидя за рукоделием, она часто рассказывала истории из жизни предков, но всегда с подчёркнутой моралью: дети – благословение, бездетность – горе, аборт – страшнейший грех, грешнее женщин, которые аборт делают, только те, кто детей бросают. И как-то это у меня на подкорке отложилось. Въелся в меня этот мамин бзик навсегда.

Эти разговоры она вела, понимая, что долго не проживёт. Я знала, что у мамы сердце больное, но по малолетству не догадывалась, что это безнадёжно. Помню, как последний раз её со скорой увезли. На следующий день я к ней из школы в больницу заходила, но посидела недолго. Тучи ходили, мама волновалась, что под дождь попаду. От двери, помню, оглянулась, мама мне улыбнулась… как-то так с усилием. Это был последний взгляд. На следующий день отец сказал, что мамы больше нет. Мне было тринадцать лет, ей ещё не было тридцати четырёх. Ночью я встала, вышла в коридор и упала. Увезли меня в больницу, где я провела несколько дней. Проверили, ничего особого не нашли, сказали, переходный возраст, стресс, спазмы сосудов. Так что похороны я пропустила. Хоронили маму из больницы, в то время это не было принято, должен был покойник в родном доме постоять. Соседи отца осуждали.

Потом осуждали его за то, что очень скоро привёл в дом мамину двоюродную сестру тётю Любу. Не могу тебе сказать, как скоро – через две недели, через два месяца? Но абсолютно уверена, что он к ней давно похаживал, и мама это знала. Она мне твердила, что надо родни держаться, родные люди поддержат в трудную минуту. Понимала, что мне с ними жить, и не хотела, чтобы я конфликтовала, усложняя себе жизнь.

Дальнейшая моя жизнь не была такой уж плохой. Меня кормили, одевали, домашней работой не перегружали. Но от тех лет осталось ощущение холода. Отец стал чужим. А может, я отдалилась? Во всяком случае, в Москву на учёбу уезжала с радостью. Поступила я в Московский технологический институт пищевой промышленности по специальности «Биотехнология пищевых и микробиологических производств». Скучно, да? Ну, не было у меня никаких предпочтений, в школе больше всего мне математика нравилась, так что выбор технического вуза был очевидным. А конкретно этот тётка подсказала, мол, в пищевой промышленности голодать не будешь. Обманула, голодать приходилось в разном возрасте.

Поступила сразу, училась не то, чтобы легко, но вполне прилично, стипендию получала всегда. Отец первый год деньги присылал, не сказать, что щедро, но на жизнь хватало. Подрабатывать не приходилось, да тогда и не было это принято, редко кто работал из студентов, только сироты. Потребности у нас были скромные, девчонки в общежитии были вовсе не разгульные, простые провинциальные девочки из обычных семей среднего достатка.

После первого курса собирались на лето в стройотряд. Но тут одна из нашей комнаты сказала, что комитет комсомола предлагает летнюю отработку в пионерском лагере. И мы ухватились за это предложение. Признаться, тяжёлой строительной работы я боялась. Эх, кабы знать…

Ну, о деятельности в качестве пионервожатой я рассказывать не стану. Много было и трудного, и смешного. Самым важным для меня стала учебная метеостанция неподалёку от лагеря, на которой не то практику, не то за стройотряд отрабатывали, не то просто подрабатывали студенты из МФТИ. Парни были старше нас, уже на пятый курс перешли. Вот и случилась первая любовь, она же последняя. Выражаясь высокопарным языком, с высоты прожитых лет я вижу, что любви-то никакой и не было. Валера был просто ходок. А я… возраст такой, когда любви хочется. Причём не плотской, а просто элементарно чтобы кому-то нужна была. А я со смерти мамы никому нужна не была, это я отчётливо понимала. Хотелось семьи, чтобы муж, дети, чтобы они меня любили, и я их любила. И только такая наивная девчонка могла подумать, что этот избалованный барчук хочет того же.

Словом, наша связь продлилась месяца три, пока не обнаружились последствия. Но я уже к тому времени ему поднадоела. Реже стали встречаться под предлогом работы над дипломом. Ну, а при сообщении о беременности он так испугался, стал бормотать «я подумаю, я решу вопрос», что даже я, такая простушка, поняла, что всё кончено. Однако через пару дней он позвонил на вахту в общагу и пригласил на встречу. И суёт он мне в руки свёрток. «Что это?» – спрашиваю. «Деньги и адрес. Мама договорилась, тебе аборт сделают с анестезией». Меня это слово стегануло – аборт. Я в него этим конвертом запустила: «Жаль, что твоя мама двадцать два года назад себе аборт не сделала!» Естественно, больше мы никогда не виделись, и слышать я о нём ничего не слышала.

На выходной поехала домой. Отец с тёткой какие-то не такие, не то приболели, не то поругались. Но мне тянуть с разговором нельзя. Сообщила, что беременна, и что замуж меня не взяли. Тётка вопила. Сцена была безобразная. Потряс меня отец. Он хватал её за руки и бормотал: «Любочка, ты только не волнуйся». Тётка хрястнула дверью. Вернулась через полчаса. Спокойно сказала, что договорилась об аборте. Я даже засмеялась: нужно ещё моё согласие. Тётка сказала: «А мы тебе такой укол сделаем, что согласишься». Мигнула отцу, он меня скрутил бельевой верёвкой замотал и в мою комнату… да уже не мою, они там ремонт затеяли… словом, на кровать бросили. А чтобы не орала, ещё кляп в рот засунули.