Мы рухнули на ковер перед камином, в алом свете огня. Не было ни леди, ни следователя. Были только мужчина и женщина, воссоединившиеся после долгой разлуки, и их тела говорили на универсальном языке страсти и тоски. Его прикосновения были то почти болезненно грубыми, то до слез нежными, словно он боялся и потерять меня, и причинить боль. А я, в свою очередь, открывалась ему, как никогда раньше, позволяя ему видеть все свои уязвимые места, все потаенные желания, что копились все эти недели в ожидании.
Мы не говорили. Звуки, которые издавали наши тела — прерывистое дыхание, сдавленные стоны, шепот имен — были красноречивее любых слов. Это было празднество плоти, триумф желания, сметающего все преграды. Это было возвращение домой.
Позже, когда первые порывы утихли, Колен отнес меня на кровать. Мы лежали в спутанных простынях в моих покоях, прислушиваясь к бешеному стуку сердец, постепенно успокаивающихся. Его рука лежала на моей талии, его дыхание было теплым в моих волосах.
Он не спрашивал, как мои дела. Не рассказывал о расследовании. Он просто притянул меня ближе, так что наша кожа соприкасалась по всей длине тел, и прошептал одно-единственное слово, пропитанное таким безграничным облегчением и такой глубинной, животной нежностью, что у меня перехватило дыхание:
— Я дома.
И я поняла. Это был не просто визит. Это было возвращение. Для нас обоих. В его объятиях, в этой комнате, в этом поместье, которое стало моим убежищем, я нашла то, чего не знала даже в своей прошлой жизни — место, где можно быть собой, не скрывая ни своей силы, ни своей слабости. И человека, который принимал и то, и другое.
* * *
Утро застало нас в моей постели, в лучах солнца, заливавших спальню. Кален спал, его лицо, лишенное привычной суровости, казалось удивительно молодым и беззащитным. Я лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию, и в душе царил непривычный покой.
Именно в этой тишине ко мне вернулась мысль, которую я откладывала все эти недели. Трактир «У Степана». Моя первая крепость, мое первое детище в этом мире. Он остался там, в том далеком поселении, запертый на замок. Брошенный.
Я не могла позволить ему просто сгнить. Он был символом моего начала. Местом, где я, Мария Погребенкина, впервые поднялась с колен. И кроме того, там оставались люди, которые, возможно, все еще надеялись на мое возвращение. Акулина, Геннадий, даже угрюмый Фрол. Я была им должна больше, чем просто исчезновение.
Кален проснулся от моего беспокойства. Его рука потянулась ко мне.
— Что-то не так?
— Мне нужно съездить, — сказала я, глядя в потолок. — В поселок. К трактиру.
Он приподнялся на локте, его взгляд стал собранным и внимательным.
— Зачем? У тебя здесь всё. Поместье, дела в городе, лечебница…
— Именно поэтому, — перебила я его. — Потому что у меня теперь есть всё. А он был моим первым «всем». Я не могу его просто бросить. Я должна… закрыть эту главу. Правильно. Продать его. Или передать тому, кто будет в нем так же нуждаться, как нуждалась когда-то я.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются разные чувства. Забота. Понимание. И легкая тень беспокойства.
— Это небезопасно. Лукан в тюрьме, но его сообщники… а та тетка твоя…
— Алиана сломлена и лишена власти, — парировала я. — А что до сообщников Лукана… они охотились на леди аль Морс, наследницу. Вряд ли их заинтересует простая трактирщица, навещающая свое старое заведение. К тому же, — я ткнула его пальцем в грудь, — у меня будет лучшая охрана в империи. Ты.
Он поймал мою руку и прижал к своим губам, его глаза сузились.
— Ты все продумала.
— Всегда, — улыбнулась я.
Он тяжело вздохнул, признавая поражение.
— Хорошо. Но ненадолго. И мы берем с собой Гарса и Лорда.
Через три дня наш небольшой кортеж — его быстрый экипаж и повозка с охраной — выехал за ворота поместья. Дорога в поселок, когда-то казавшаяся такой долгой и утомительной, теперь пролетела почти незаметно. Я сидела рядом с Каленом, глядя на знакомые пейзажи, и чувствовала, как нарастает странное волнение. Я возвращалась. Но возвращалась другой.
Когда на горизонте показались первые домики поселка, мое сердце сжалось. Все было таким же… и таким другим. Мы проехали по главной улице. Люди останавливались и смотрели на богатый экипаж с незнакомым гербом. Никто не узнал в элегантной даме в дорогом платье ту самую Марью-трактирщицу.
И вот он. Трактир «У Степана». Вывеска висела криво, на ставнях был замок, покрытый ржавчиной. Он выглядел осиротевшим.
Я вышла из экипажа. Кален последовал за мной, его взгляд скользнул по покосившемуся зданию с профессиональной оценкой.
— Вот он, мой Ватерлоо, — тихо сказала я.
— И твой первый триумф, — поправил он, положив руку мне на плечо. — Не забывай об этом.
В этот момент из соседнего дома вышла Акулина. Она с любопытством смотрела на нас, а затем ее глаза округлились.
— Батюшки… Марья? Это ты?
Ее голос привлек внимание других. Из кузницы вышел Фрол, с лица которого не сходило привычное недовольство. Подошел Геннадий, вытирая руки о замасленный фартук. Они смотрели на меня, на мой наряд, на стоящего рядом Калена с его аурой власти, и в их глазах читалось потрясение.
— Да Акулина, это я, — сказала я, и голос мой дрогнул.
Я вернулась. Чтобы попрощаться. Чтобы поблагодарить. И чтобы оставить здесь часть своего сердца, которое навсегда останется в этих стенах, пахнущих хлебом, пивом и надеждой.
Глава 31
Мы стояли перед заколоченным трактиром, и на нас смотрели знакомые лица, в которых читалось смятение и робкая надежда. Акулина, Фрол, Геннадий — они были частью той жизни, что осталась позади, но без которой не было бы и настоящего.
— Я не вернусь сюда жить, — сказала я прямо, видя немой вопрос в их глазах. — Но я не могу позволить, чтобы это место умерло.
Я повернулась к Акулине, самой здравомыслящей и предприимчивой из них.
— Акулина, я хочу передать трактир вам. Со всем, что в нем есть. И с одним условием.
Женщина замерла, ее глаза расширились от неверия.
— Мне-то? Да я, Марья… то есть, леди… я не…
— Вы справлялись, когда я лежала без памяти, — мягко прервала я ее. — Вы знаете, как здесь все устроено. Условие одно: вы будете варить мое светлое пиво. Тот самый рецепт. Чтобы люди знали — здесь по-прежнему подают лучшее пиво в округе.
Я достала из складок платья небольшой, аккуратно сложенный листок. На нем был выведен тот самый рецепт, который я когда-то рассчитала с точностью химика. Я вложила его в ее огрубевшие пальцы.
— Здесь всё: пропорции, температура, время. Следуйте ему, и у вас всегда будет очередь.
Акулина смотрела то на меня, то на бумагу, и по ее щекам текли слезы. Она не вытирала их.
— Да я… да я тебя в гробу видела, хозяйка! Думала, сгинула ты в городе… А ты… — она сжала рецепт в кулаке, как драгоценность. — Спасибо. Не подведу.
Затем я повернулась к Геннадию.
— М-р Геннадий, я знаю, что артефакты в трактире давно требуют внимания. — Я протянула ему небольшой, туго набитый кошелек. — Это на реконструкцию. Чтобы починить холодильный камень, освещение… чтобы здесь было светло и надежно.
Артефактчик взял кошелек, тяжело сглотнув. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Фрол стоял в стороне, его руки были скрещены на груди.
— А мне-то что? Надгробие для трактира заказать? — буркнул он, но в его глазах я увидела не злость, а нечто похожее на уважение.
— Вам, м-р Фрол, — я улыбнулась, — я заказываю новую вывеску. Чтобы была видна издалека. И прочную. Чтобы служила долго.
Уголки его губ дрогнули в подобии усмешки. Он кивнул.
— Сделаю. Не первая.
Кален, наблюдавший за этой сценой молча, стоял чуть поодаль. Я видела его взгляд — он был пристальным и… гордым. Он видел не аристократку, раздающую милостыню, а человека, закрывающего свои долги чести.
