же сократить время на час — значит уменьшить грех вполовину. Далее, комната вместо дивана звучит куда добродетельнее, ибо диван располагает к преступным деяниям. Я, верный данным мне наставлениям, восстановил и два часа и диван, однако ж главы, где это описывается, в последнем номере «Корреспондан» не появилось. Вероятно почтенные господа, управляющие изданием, установили там строжайшую цензуру. Меня все это довольно развлекает. Если роман будут печатать и дальше, там есть превосходная сцена, когда героиня рвет английские кружева, что куда серьезнее, нежели диван. Я с нетерпением ожидаю этот кусок. Прощайте, друг любезный, давайте знать о себе. Меня страшит, с какою скоростью приближается зима.
303
Париж, понедельник вечером, 28 октября 1867.
Любезный друг мой, Вы пишете о растительном существовании. Право же, так хотелось бы нынче пожить такой жизнью, но самая сущность нашего века есть движение. Ростки породы человечьей столь же несчастливы, сколь те, что прилепились у подножия Этны. Время от времени на них обрушивается огненная река, и всегда почти они гибнут от серных газов. Разве не жаль Вам, что два фанатика, Пий IX и Гарибальди, из упрямства все повергли в хаос? И точнейшим образом определяют нравы нынешней эпохи слова тех, кто в ответ на напоминание о договоре от 15 сентября порицает отправку наших войск в Рим \ говоря: «Что такое договоры? Г. де Бисмарк их не соблюдает». А мне так и хочется забрать у них ручные часы под тем предлогом, что часы, мол, бывает, крадут. И самое прискорбное во всем этом то, что мы снова взяли на чюбя обязательство,— не знаю на какой срок,— охранять папу, который, впрочем, не испытывает к нам за то ни малейшей признательности . . .
«Корреспондан» остается верен себе и печатает продолжение романа Тургенева, не разрешив, однако ж, чтобы свидание Литвинова и Ирины длилось более часа. По-моему, я рассказывал Вам об этом. Вы читаете? Не может быть, чтобы «Корреспондан» не доходил до <Невера>. В любом случае я дам Вам роман, когда Вы возвратитесь.
Я по-прежнему чувствую себя паршиво; дышу плохо и вот-вот перестану дышать совсем. Столь внезапная кончина г. Фульда2 сильно на меня подействовала. Конечно, подобной смерти можно только желать, но зачем так стремительно? Утром, в день смерти, он написал 18 писем и за два часа до того, как лечь спать, выглядел совершенно здоровым и бодрым. В постели он лежал спокойно, не сделав ни единого резкого движения, и в чертах его не было видно ни малейшего напряжения; он умер точно так же, как г. Эллис3,— англичане говорят о такой смерти: visitation of God *.
В путь я намереваюсь тронуться в первых числах ноября4. Меня торопят уезжать, оберегая от насморков, которые тут неминуемы. А я за-
канчиваю пространный опус для «Монитора» об одной греческой книжке 5 и тронусь в путь, как только допишу его. Прощайте, друг любезный; надеюсь, Вы успеете вернуться до моего отъезда. Уезжайте от несносных этих туманов, берегите себя. Еще раз прощайте....... . . „
304
Париж, 8 ноября 1867
Любезный друг мой, пишу Вам записочку наспех, бегая по разным делам, которые необходимо до отъезда завершить. Завтра я выезжаю в Канны, совершенно больной, правда, там мне обещают солнце и жару. Здесь же у нас холодно, почти морозно. Я совсем перестал выходить вечерами и решаюсь высунуть нос на улицу только когда воздух немного прогреется. Не знаю, сколько времени удастся мне там пробыть,— это в некоторой степени зависит от папы, от Гарибальди и от г. де Бисмарка. Я, как, впрочем, и все, в известном смысле во власти этих господ. Нет ничего постыднее дела Гарибальди1; если вообще человека можно толкать на смерть, он оказался теперь именно в таком положении. Больше всего злит меня папа, который решительно убежден в том, что ничем нам не обязан и что поработало на него небо и только ради его прекрасных глаз. Прощайте, друг любезный.
305
Канны, 16 декабря 1867.
Любезный друг мой, я начал было уже волноваться за Вас, как вдруг получил Ваше письмо и тотчас успокоился. Разумеется, Вы догадываетесь, что беспрестанные перемены погоды, измучившие нас, не принесли, мне никакой пользы. Целые сутки здесь шел снег к несказанному изумлению местных детишек и собак. За последние двадцать лет такого тут не случалось. Страшно забавно было наблюдать удивленные детские мордашки, взиравшие на феномен, который они видели лишь издали, высоко в Альпах. Все ожидали, что померзнут цветы, апельсиновые деревья и даже оливы, но растения выстояли на славу; погибли одни только мухи.
На днях установилась хорошая погода и дышать стало немного легче. Я полностью завишу теперь от малейшего колебания погоды, и нет такого барометра, который я не превзошел бы в точности моих предсказаний. Меня отчаянно пугает политическое положение; в общей направленности газет и речей ораторов я улавливаю нечто общее с 1848 годом. Какие-то странные вспышки гнева, без видимых причин. Нервы у всех напряжены. Г. Тьер, всю жизнь свою посвятивший политическим битвам, дрожит, как осиновый лист, из-за какого-то марсельского адвокатишки *, который позволил себе наговорить пошлостей, заслуживающих лишь улыбки. Но самое возмутительное то, что г. Руэр2, жаждая out herod
Herod **, произносит постыдные для любого министра аполитичнейшие речи. Я недоволен всеми, начиная с Гарибальди, который занимается не своим делом. Подставить под дула несколько сот глупцов и сбежать потом на Капреру 3 представляется мне худшим позором для любого революционера, равно как и для английских noblemen103 104 105*, не раскусивших, что эта скотина не более, чем ярмарочный фигляр.
А что я могу сказать о политике г. Олливье и tutti qnanti3*? Напрасно, право же, они изворачиваются в изысканных фразах, выражая свою глубокую убежденность,— они все равно кажутся мне никудышными актерами, пытающимися играть первые роли, но так слабо, что им никто не верит. Нас с каждым днем становится все меньше. Один г. де Бисмарк человек поистине великий.
Кстати, верно ли, что он растратил секретные фонды? Газетчиков, я полагаю, вполне могли подкупить. Но коль скоро г. де Бисмарк не станет отсылать своих расписок г. де Кервегену4, думаю, что господа эти случая не упустят.
Для чтения мне остается одна «История Петра Великого» г. Устря-лова. На днях я отослал в «Журналь де Саван» пространную статью*, изобилующую описаниями всевозможных пыток и т. п. Речь в ней идет о разгроме стрельцов. Прощайте.
306
Канны, 5 января 1868.
Любезный друг мой, извините, что отвечаю Вам так поздно. Я прескверно себя чувствовал, да и сейчас, пожалуй, не лучше. Холод, дошедший и сюда, причиняет мне много неприятностей. В Париже, говорят,— совсем другое дело, и Вам не приходится завидовать сибирякам. А я, бывает, большую часть дня совсем не могу дышать. Острою эту боль не назовешь, но докучает она неотступно и сильнейшим образом действует на нервы. Вы знаете меня довольно, чтобы понимать, в каком я от этого состоянии. К тому же я очень беспокоюсь за бедного друга моего Па-ницци, который -лежит в Лондоне в тяжелом состоянии. Последние вести оттуда немного более утешительны, однако все еще тревожны. Он совсем пал духом, а это — знак плохой.
Среди всех моих горестей я, как могу, убиваю время. Сегодня послал в «Журналь де Саван» конец первой части «Петра Великого» 4 — ибо есть первые и вторые части, совсем как в романах Понсон дю Террайля104; кроме того, я отослал в «Монитор» большую статью о Пушкине3. Все это Вы увидите в надлежащее время и в надлежащем месте. Читаю я сейчас одну книгу, слишком затянутую и никудышно написанную; автор, при этом, мне представляется человеком порядочным — он честно описывает все, что видел и слышал. Правда, философствования его надобно опускать, так как он немного глуповат. Я говорю о Dixon’s4 «New America» 106. И мормонов-то он видывал, и — что еще примечательнее — Республику Маунт-Либенона5; все это, вместе с описанием деятельности сообщества фениев6, создает некоторое представление об Америке. Решительно, слова Талейрана7 определяют ее в полной мере. Прощайте, друг любезный; желаю Вам здоровья и благополучия.
