298

Париж, воскресенье, 30 июня 1867.

Любезный друг мой, тут два билета на завтрашнюю церемонию *. Они заслуживают знатных чаевых, ибо заполучить их мне стоило большого* труда. Срочно пересылаю их Вам. Постарайтесь быть в полном здравии. Завтра будет чудовищно жарко!

299

Пятница, 5 июля 1867.

Любезный друг мой, я очень рад, что Вы получили удовольствие \ А я испугался жары и веса моей сбруи. Так что Вы напрасно меня искали — в конце концов я не пошел. Приходите скорее рассказать о прекрасных вещах, которые |Вы там видели, и описать впечатление, произведенное на Вас султаном и принцами², имевшими счастливую возможность целых три часа любоваться Вами. Полагаю, что расстрел этот ³ в некоторой степени портит наши дела, которые так хорошо шли. Очень жаль.

300

Париж, 27 июля 1867.

Любезный друг мой, благодарю Вас за письмо. Все это время я чувствовал себя так скверно, что не стал Вам отвечать немедля, в надежде на лучшее самочувствие; однако ж чего я только ни делаю и что ни глотаю — грипп мой никак не проходит. Не стану Вам описывать все свои хвори, но поверьте, их у меня предостаточно. Надеюсь, Вы меня пожалеете. Я не могу ни спать, ни есть. И завидую тому, что для Вас проблем этих не существует, равно как и многих других.

Очень рад, что Вы снова видели султана, и притом не мимоходом. Не стал ли он обходительнее с вашим полом, нежели то было в Париже? Мне говорили, что в Опере им остались весьма недовольны. Египетский паша ¹ вел себя куда любезнее. Он нанес два визита мадемуазель ***, описывать которые я не осмеливаюсь, хотя они и были прелюбопытны. Его помирили (я имею в виду пашу) с собственным его кузеном Мустафой, но добиться того, чтобы они пили вместе кофе, так и не удалось,— каждый был уверен, что заметные успехи химической науки делают это предприятие слишком опасным. Будь Вы в Париже, Вы увидели бы, какую мне принесли превосходнейшую вещицу². Это — брошь в форме гербовой лилии с миниатюрным портретом Марии-Антуанетты, выполненным, верно, в Вене до ее замужества ³ и подаренным ею принцессе де Ламбаль⁴. Под портретом лежала прядь волос, но ее оттуда вынули. После довольно энергического сопротивления я позволил уговорить себя и отправил брошь Ее Величеству, ибо она собирает все, что принадлежало Марии-Антуанетте. А эта брошь наверняка станет для нее одним из самых очаровательных сувениров; к тому же, говорят, подлинность вещи не оставляет сомнений, притом не забудьте, что ее долго носила госпожа де Ламбаль. Что до меня, я питаю отвращение к подобным печальным памяткам, однако ж о вкусах не спорят.

Госпожа <Раттацци> ⁵ все еще тут и по-прежнему, не стеспяясь, закатывает скандалы. Я сожалею, что не могу описать Вам всего, что она говорит и делает. Кое-кто предполагает, что на итальянской земле еще у двух министров жецы — фурии, почище этой .........

Я нахожу, что Вы могли бы быть поучтивее и захватить мою корректуру. Нет ничего обиднее для автора, чем такого рода забывчивость. 1 августа появится вторая статья⁶, и Вам следует приготовиться к появлению еще трех или четырех. Если бы Вы помогли мне подобрать описательные выражения для того, чтобы объяснить читателю, чем Меньшикову удалось завоевать расположение Петра Великого, Вы оказали бы мне большую услугу. Помимо этого прочтите в «Ревю де Де Монд» статью г. Коллена ⁷ об объединении рабочих,— на самом деле, она написана г. Либри,— и письмо г. д’Оссонвилля ⁸ принцу Наполеону, которое должно навсегда отбить у него вкус к газетной полемике. Сент-Бев по-прежнему чувствует себя неважно. Но, подобно султану Саладину⁹, окружен целым сонмом женщин. Вы не заставите меня поверить, будто у Вас в <Булони> погода решительно отличается от нашей — ливни и постоянные ветры. Когда Вы возвращаетесь? Вы совершенно необходимы мне для того, чтобы рассказывать разные истории и учить терпеливо сносить мои хвори, что отнюдь нелегко. Прошлой ночью, когда дышать я уже совсем не мог, я прочел «Застольные беседы» Лютера¹⁰. Этот толстяк вызывает у меня симпатию предрассудками своими и ненавистью к дьяволу.

Прощайте, друг любезный.

301

Париж, 6 сентября 1867.

Любезный друг мой, я получил Ваше письмо, доставившее мне большую радость; сдается, что влажный климат, в котором Вы живете, намного улучшила нынешняя жара. Что до меня, я чувствую себя неплохо и дышу, если и не полной грудью, то во всяком случае лучше, чем все последнее время. Однако ж я сумел мужественно отклонить любезнейшее приглашение императрицы, которое она еще раз повторила перед отъездом. Я недостаточно уверен в себе и боюсь, как бы не расхвораться, а потому,— хоть меня и заверили в самом внимательном уходе,— думаю, предусмотрительнее и благоразумнее будет не рисковать \ Быть может, если устоится хорошая погода, я соберусь с силами и поеду на несколько дней в деревню к кузену. Перемена воздуха, возможно, пойдет мне на пользу,, ибо очень похоже, что толпы иностранцев, наводняющие Париж, сильно портят нам атмосферу. На днях я был па Выставке и видел японок, которые мне очень понравились. Кожа у них цвета кофе с молоком, весьма приятного оттенка. Но ноги, сколько я мог разглядеть между складками платья, не толще ножек стула, что, разумеется, досадно. Глядя на них сквозь толпу зевак, я думал, что европейцы среди японской публики чувствовали бы себя куда менее уверенно. Вот представьте себе, Вы появляетесь в Йеддо², а поставщик принца Сатсума³ и говорит: «Хотел бы я знать, уж не горб ли вздымается у этой дамы сзади под платьем». Кстати говоря, горбы совсем теперь не носят, и это доказывает, что ни у кого их и не было,— просто все дамы одновременно оказались послушными моде.

Я нынче читаю препротивную книгу госпожи <Раттацци>, бичующую г. НКнайдера) ⁴, которого она называет г. Т<айером>,— это самое непристойное из всего, что когда-либо печаталось. И с этой точки зрения она не лишена определенного таланта............. .^с . .

Я написал для «Мойитора» статью, которая вышла на редкость изящной по стилю; речь в ней идет об одной презабавной испанской хронике ⁵,— как-нибудь на днях я дам ее Вам, при условии, что Вы мне ее вернете. Вы увидите, как жили в Испании и во Франции в XV веке. Прощайте; желаю Вам здоровья. Не подхватите насморка и пишите.

302

Париж, 27 сентября 1867.

Любезный друг мой, что с Вами? Давно уже нет от Вас никаких известий. А я только что совершил дерзкий поступок — поехал на три дня в деревню к моему кузену, который живет неподалеку от Арпажона; много хуже мне от этого не стало, хотя тамошний климат показался холодным и сырым; правда, теперь я не верю, что где-то бывает тепло. Ведь и у Вас в <Ыевере>, надо полагать, туманы висят постоянно.

Время я провожу, как могу, в полнейшем одиночестве, испытывая кое-когда желание поработать, но не столь настойчивое, чтобы воплотить его в жизнь. Кроме того, я не могу отделаться от глубочайшей меланхолии. К тому же у меня, по-моему, что-то серьезное с глазами. И хочу, и боюсь показаться Либрейху *, но если я потеряю зрение, что со мною станет?

В свете появился некий князь Огюстен Голицын², принявший католичество и не слишком сведущий в русском языке. Он перевел роман Тургенева «Дым» и напечатал его в клерикальном журнале «Корреспон-дан», который сам же негласно финансирует. Тургенев попросил меня посмотреть корректуру. В романе встречаются положения довольно пикантные, приводящие князя Голицына в отчаяние³,— скажем, такая беспримерная вещь, как описание любовной, да к тому же адюльтерной, связи русской княгини. Вот Голицын и пропускает куски, которые слишком его коробят, а я их восстанавливаю. Трудность та, что в тексте и в самом деле попадаются весьма щекотливые вещи, как, впрочем, Вы увидите сами. Дама из высшего света позволяет себе прийти на свидание к своему любовнику в одну из гостиниц Баден-Бадена. Одна из глав кончается на том, как она входит к нему в комнату. Далее в русском оригинале следует: «Два часа спустя Литвинов сидел у себя на диване». Неокатолик наш перевел это так: «Час спустя Литвинов сидел у себя в комнате». Вы сами видите, что этак выходит гораздо нравственнее; к тому