291
Дворец Сен-Клу, 20 августа 1866.
Любезный друг мой, Ваше письмо я получил вчера вечером.
Благодарю за поздравления !. Событие это меня удивило не менее, чем Вас. Подобно Мнимому Рогоносцу я сказал себе:
Не станет же короче
От этого нога. Не окривеют очи!2
Прошу прощения, что процитировал отрывок из пьесы, которую Вы не станете читать из-за ее названия.
Оригинальный путь Вы избрали для того, чтобы (добраться до Вашего друга из страны тюленей, но если Вам хоть немного повезет с погодою, Вы получите большое удовольствие, любуясь берегами Луары. Это — самое французское, что только есть во Франции, и нигде более такого не встретишь. Особенно рекомендую я Вам посетить замок Влуа, который мы совсем недавно тщательнейше отреставрировали. Проверьте от моего имени, хорошо ли отреставрирована новая церковь в Туре. Она расположена на правой стороне Королевской улицы, если идти с вокзала; названия же ее я не помню. Еще непременно посмотрите в Туре дом, который ошибочно называют «Домом палача» 3, приписывая его Тристану л’Эрмиту4 из-за скульптурного изображения веревки с узелками — символа вдовства, принимаемого невеждами за виселичную веревку. Стоит этот дом на улице Трех Девственниц — еще одно трудное для Вас название.
Погода здешняя приводит в уныние. Вчера я в экипаже совершил длительную прогулку, во время которой разразилась ужасающая гроза, промочившая меня до костей и наградившая насморком. От дождя на подушках образовались лужи, так что все мы будто /приняли ванну. В Париже я полагаю быть в самом конце этого месяца 5, а выехать оттуда в Биарриц6 — в начале сентября. Быть может Вы тоже приедете, покинув берега Луары?......................
Император совершенно поправился, и жизнь наша вошла в обычную колею. Мы очень мило проводим время и, принимая во внимание мерзейшую погоду, отбросили всяческий этикет. К ужину выходим в сюртуках и вообще каждый волен почти полностью располагать своим временем.
Из России мне прислали пространнейшую историю царствования Петра Великого 7, в которую вошло множество документов, никогда ранее не публиковавшихся. Так что в то время, когда мы не гуляем и не едим, я читаю или рисую, и мне представляется очевидным, что все идет к мирному разрешению проблем. Равно как, очевидно, по-моему, и то, что г. де Бисмарк — человек выдающийся и слишком хорошо подготовленный для того, чтобы с ним задираться. Быть может нам придется глотать обиды и мы будем сносить их, даже если останемся с одними игольчатыми ружьями. Надобно лишь понять, каковы намерения немецкого парламента, и не наделают ли они столько глупостей, что растеряют все свои преимущества. Правда, на примере итальянских дел такого не скажешь.
Прощайте, друг любезный.
292
Биарриц, 24 сентября 1866.
Желаю, чтобы у Вас погода была получше, нежели у нас. Четыре дня в неделю — дождь, а в остальные дни — удушливая жара и сильнейший сирокко. Впрочем, море здесь куда красивее, чем в Булони, а фиги и ортоланы помогают сносить тяготы жизни. На днях я совершил забавную экскурсию в горы 4 и мне показали одну из самых интересных пещер, какую я в жизни видел. Вначале надобно пройти под большим естественным мостом, висящим единою аркой и не менее длинным, чем Королевский мост2; по одну его сторону — скалистая стена, а по другую—также естественный и очень длинный туннель; природа, не обладающая могуществом инженеров, задумала вытянуть свой мост в длину, да еще и продолжить его туннелем. Под туннелем, перпендикулярно к мосту, течет прозрачный ручей; пропорции всего этого — поистине величественны. Воздух там очень свежий, и ощущение возникает такое, будто находишься за тысячу лье от обитаемых мест. Я покажу Вам набросок, который сделал прямо там, не слезая с седла. Прекраснейшее место это, называемое совсем просто — <Сагаррамурдо), находится в Испании,, а находись оно вблизи Парижа, его показывали бы за 50 сантимов и наживали бы на нем состояние. В другой пещере, расположенной на расстоянии одного лье от этой, но уже на французской территории, мы обнаружили десятка два контрабандистов, распевавших хором, в сопровождении дудки, баскские мелодии. Дудка эта, собственно говоря, небольшой флажолет, с каким-то диким, но вместе с тем очень приятным звуком. Мелодия весьма своеобразна, однако ж печальна до слез — как, впрочем, все мелодии горцев. Что же до содержания песни, я понял лишь слова из последнего куплета: «Viva emperatripa!» 102. Провел нас туда один прелюбопытный человек3, наживший на контрабанде целое состояние. Он — властелин тех гор, и все обитатели их у него в подчинении. Одно удовольствие было глядеть, как он скачет среди скал, вдоль фланга нашей колонны, с трудом продвигавшейся по едва заметным горным тропам. А он с легкостью брал любые препятствия, отдавая своим людям приказания то по-баскски, то по-французски, то по-испански, и ни разу не оступившись. Императрица вручила его попечениям. наследного принца, ехавшего верхом на пони, и он провел его по самым немыслимым дорогам, какие только можно вообразить, оберегая мальчика никак не менее, чем драгоценный контрабандный товар. Мы остановились ненадолго в его доме в Са<ре> 4, где нас встретили дочери его — особы весьма воспитанные, хорошо одетые, ничуть не провинциальные и отличающиеся от парижанок разве что произношением буквы «р», которая у басков звучит твердо и раскатисто.
Мы ожидаем прибытия броненосцев 5, однако ж море настолько бурное, что если они и подойдут, мы не сумеем до них добраться. Народу в
Биаррице немного; несколько сногсшибательных туалетов и мало привлекательных лиц. А уж уродливее, чем купальщицы в своих черных костюмах и клеенчатых чепчиках, вообще ничего не придумаешь. Меня представили великому герцогу Лихтенбергскому6 — господину весьма приятной наружности. Я узнал, что он читал Шопенгауэра, тяготеет к позитивной философии и вообще в некотором роде социалист.
В Париже я полагаю быть в самом начале октября. А Вы там в это время не будете? Мне очень хотелось {бы повидать Вас, прежде чем перебираться на зимовку. Я неприлично растолстел и дышу много лучше, нежели в Париже.
Прощайте, любезный друг; я написал тут одну любопытную безделицу \ которая может Вас позабавить, если Вы соблаговолите ее выслушать.
293
Париж, 5 ноября 1866,
Скоро мы станем совсем как Кастор и Поллукс \ которые не могут появляться на горизонте одновременно! Вернулся я на днях. Проехался на почтамт и теперь возвращаюсь складывать дорожный сундук; мне необходимо уехать как можно скорее, ибо первые же холода подействовали на меня очень тяжело — я стал кашлять и задыхаться.
Помимо радости, какую я испытал бы при встрече с Вами, я намеревался прочесть Вам один мой перевод с русского2. В Биаррице мы принялись как-то обсуждать, в каком сложном положении может оказаться человек, скажем, Родриго — между отцом и Хименою 3 или мадемуазель Камилла между братом и Куриацием \ Выпив на ночь слишком крепкого чаю, я написал десятка полтора страниц 5 на эту как раз тему. Вещица вышла по сути дела глубоко нравственная, но есть там кое-какие детали, которые мог бы не одобрить монсеньер Дюпанлу 6. Есть, к примеру, намеренно ложный ход, необходимый для развития сюжета: две особы противоположного пола останавливаются вместе на постоялом дворе,-вещь невиданная, но мне решительно необходимая,— и в комнате рядом с ними происходят какие-то весьма странные вещи. Думается, это — не самое плохое из того, что я написал, хотя и писалось очень наспех. Я прочел новеллу хозяйке дома7. В Биаррице находилась тогда великая княгиня Мария8, дочь Николая, которой я был представлен когда-то, несколько лет назад. Мы возобновили знакомство. Вскоре после вышеупомянутого чтения меня посетил полицейский чин, сказавший, что его послала великая княгиня. «Чем могу служить? — Я пришел от имени Ее Императорского Высочества просить Вас пожаловать нынче вечером к ней, взяв с собою Ваш роман.—Какой роман?—Да, тот, что Вы читали на днях Ее Величеству». Я ответил, что имею честь быть шутом Ее Величества и не вправе работать в городе без ее соизволения; не медля ни минуты, я помчался обо всем рассказать хозяйке. Я ожидал, что после этого начнется по меныпей мере война с Россией, и как же унижены
