Время мое в Биаррице было поистине пленительным. Нас навестили там король и королева Португальские 4. Король походит на застенчивого немецкого студента. А королева прелестна. Она очень похожа на принцессу Клотильду 2, но красивее — как бы выправленное издание принцессы. Лицо у нее белое, с тем нежным румянцем, какой редок даже в Англии. Волосы, правда, рыжие, но очень темные, как и диктует нынешняя мода. И она весьма любезна и обходительна. С ними приехало некоторое количество кавалеров и дам, весьма карикатурных с виду,— казалось, их нарочно подбирали в лавке древностей. Мой друг, португальский по-сол 3, отведя королеву в сторонку, произнес обо мне короткое слово, которое Ее Величество тотчас с величайшей любезностью повторила в моем присутствии. Император представил меня королю; он протянул руку и посмотрел на меня большими круглыми изумленными глазами, отчего я чуть не забыл о моих служебных обязанностях. Другой персонаж — г. де Бисмарк4 понравился мне больше. Высокий немец, изысканно учтивый и отнюдь не наивный. Во взгляде его нет и капли gemiith 101*, но он так и светится умом. Господин этот тотчас меня покорил. Он привез с собою жену, у которой самая большая нога во всей долине Рейна, и дочь — точную копию матушки. Не рассказываю ни об инфанте, доне Энрико 5, ни о герцоге Мекленбургском6, ибо — нечего. После смерти генерала Ламорисьера7 легитимистская партия пришла в волнение. Сегодня я повстречал одного орлеаниста старой закалки, он в полнейшем отчаянии. Как легко нынче сделаться великим человеком! Соблаговолите указать мне, что следует прочесть из тех прекраснейших вещей, какие появились с той поры, как я не живу в окружении самого высокоразвитого народа во всей вселенной. Очень хотелось бы повидать Вас. Прощайте; буду поправлять здоровье, покуда празднества в Компье-не опять меня не доконают.
286
Париж, 8 ноября 1865.
Любезный друг мой, я давно Вам не писал оттого, что чувствовал себя как птица, но привязанная за лапку. Распрощался я со своею хозяйкой в Биаррице и только собрался отбыть до наступления холодов на постоянную зимнюю квартиру, как ко мне обратились с просьбой дождаться первой половины Компьеньских празднеств, да притом попросили так мило, что отказаться не было ни малейшей возможности. Затем каждые пять минут разгорались дебаты — ехать в Компьень или не ехать*? Вчера только все наконец решилось. Едем, и я выезжаю 14-го, с тем, чтобы возвратиться 20-го. А теперь скажите, есть ли хоть малейшая надежда увидеть Вас до 14-го и после 20-го.
Из Биаррица я возвратился в очень хорошем и ровном состоянии, но по прошествии трех дней в полной мере ощутил все последствия перемены климата. В результате — почти постоянно скверное самочувствие, но только не от холеры, а от обычной моей хвори — удушья, да хранит Вас от этого Бог! Правда, последние несколько дней мне много лучше. Поездка в Компьень, я полагаю, отнюдь не на пользу моему здоровью, однако ж полечу я все-таки к югу и весьма уповаю на то, что благодаря солнцу переживу зиму, которая, по словам последователей г. Матье <де ля Дрома) 2, обещает быть очень суровой. А Вы, очевидно, -считаете, что проведете ее в мягком климате на берегах Луары3. Надеюсь, хоть у Вас нет ни насморка, ни ревматизма. Ах, как хо1?ел бы я сказать то же о себе!
Вы и не представляете себе, какой шум был поднят вокруг свадьбы принцессы Анны 4 и как пыхтело злобою и комичной яростью Сен-Жер-менское предместье. В каждом семействе, где дочь на выданье, всенепременно делалась ставка на герцога Муши. Теперь же все решают одну великую проблему: «Если они будут наносить визиты, надо ли нам послать им нашу визитную карточку?» А кроме того есть девица на выданье с несколькими миллионами в кармане и еще пятьюдесятью, которые ожидают ее. Особа это прехорошенькая, но окруженная тайной: юна — приемная, разумеется, дочь г. Гейне5, умершего в этом году, я никому на свете не известно ее настоящее происхождение. Однако ж благодаря миллионам лучшие фамилии Франции, Германии и Италии готовы на любые пошлости. Богиня Фортуна всегда благоволит к приемным детям. Современные греки называют их фэуогсоцбьа — дети души,— не правда ли, мило?
Читали Вы «Песни улиц и лесов» 6 Виктора Гюго? Мне думается, что в <Невере> можно и прочесть их. Могли бы Вы сказать, большая ли разница ощущается, по-Вашему, между прежними его стихами и нынешними? Внезапно ли он потерял рассудок или всегда был не в себе? Что до меня, то я склоняюсь к последнему.
У нас остался один только гений — г. Понсон дю Террайль7. Читали ли Вы что-нибудь из его романов с продолжением? Никто не умеет -столь искусно, как он, жонглировать преступлениями и убийствами; я прямо-таки наслаждаюсь, читая его. Будь Вы здесь, я попытался бы поколебать Вашу нравоверность и дал бы Вам прочесть довольно любопытную книгу о Моисее, Давиде и апостоле Павле 8. Она отнюдь не походит на идиллии в духе Ренана, скорее это — ученые рассуждения, несколько перегруженные греческими и даже древнееврейскими цитатами, но вещь эта стоит того, чтобы ее прочесть; сама же история — рассказ о янки, который, решив написать роман, создает целую религию, завоевавшую множество поклонников,— стара и неоригинальна. Нет ничего зауряднее, чем вытащить карпа, когда ловишь пескарей. Однако ж Вы не любите подобных тем и в том правы; есть множество других вещей, которыми хочется с Вами поделиться. Прощайте, друг любезнейший; я испытываю громадное желание увидеться с Вами еще в этой жизни.
287
Канны, 2 января 1866.
Любезный друг мой, я не знал, куда Вам писать,— вот и не писал. Вы ведете поистине бродяжническую жизнь, и где заставать Вас — неизвестно. Я очень пожалел, что не сумел поймать Вас где-нибудь между Парижем и <Невером>,— два места, где Вы обыкновенно обретаетесь. Вы привыкли терпеть кабалу, как говаривали сен-симониеты времен моей юности. То Вы приносите себя в жертву тюленям из <Булони), то— и куда чаще — в жертву девчушке, к которой привязаны столь сильно, что стало просто невозможно видеться с Вами, как в старые добрые времена, когда мы были так счастливы, совершая наши прогулки. Вы помните?
Сюда я вернулся в довольно плачевном состоянии, проведя неделю в Компьене1, где, покорившись судьбе, ходил целыми днями в лосинах. Меня попытались задержать, соблазняя пьесою г. де Масса2, но я после героического сопротивления сбежал сюда, где солнце подействовало на меня по обыкновению благотворно. Из трех дней два я чувствую себя хорошо, да и третий неплохо — даже одышка тут переносится легче, несравнимо с тем страшным удушьем, какое я испытываю зимой в Париже. Как же может быть, чтобы такая заядлая путешественница, как Вы к тому же обремененная заботами о близких, не проводила зиму, ска жем, в Пизе или где-нибудь еще, где показывается великий властелин здоровья, Его Светлость Солнце? Сдается мне, что без него я давно уже покоился бы в нескольких футах под землею. Все ровесники мои спешат меня опередить. Прошлый год для узкого круга моих товарищей оказался жестоким. Еще несколько лет назад раз в месяц мы непременно ужинали вместе, теперь же, по-моему, я остался один. Вот чего я простить не могу Тому, Кто вертит колесо. Ну почему люди не падают все вместе, словно листья, в положенное время? Ваш отец Иасинт3 не преминул высказать по этому поводу очередную глупость: «О, человек, что значит десять лет или век!» и т. д. А что значит для меня вечность? Важна ведь лишь недолгая вереница дней. Но почему они исполнены такой горечи?
В Каннах нынче проводит зиму лишь четверть из тех иностранцев,, что приезжают сюда обыкновенно. И все из-за одного парижанина, который съел тут трех омаров и умер от холеры. Тотчас весь край пал под подозрение, а мэры Ниццы и Канн не нашли ничего лучше, как выступить в газетах с опровержением слухов о холере, после чего все уверовали в нее окончательно. Несколько моих друзей, настроенных не менее героически, чем я, составили небольшую колонию, которая превосходно обходится без общения с толпою. Я опасаюсь, что мне придется возвратиться в Париж вскоре после открытия Палаты4, дабы обрушить потоки моего красноречия на закон о шарманках, по которому я являюсь докладчиком 5. Я написал г. Руэруб, предлагая ему мир и подсказывая,, как от моего красноречия спастись. Согласится ли он? А если все же' дерзнет и предпочтет войну, приготовьтесь увидеться со мною в конце-января и устройте мне чудеснейший Новый год. Если же события примут мирный оборот, перенесем все на февраль. Прощайте, любезный друг мой; а покуда я шлю Вам обыкновенные мои пожелания, одно нежнее другого.
