Разумеется, Вы пожелаете написать мне до моего отъезда: 18, Arling-ton street, саге of the hon^b,e E. Ellice ². Оттуда Ваши письма перешлют или сохранят йх до моего приезда в Лондон. Прощайте. Мне не надобно просить Вас писать как можно чаще.

168

Кинлох-Луихарт, 16 августа 1856,

Я не слишком доволен письмом Вашим, полученным мною перед самым отъездом из Гленкойха*. Вы и сами знаете, сколь свойственно Вам сгоряча так все себе представить, что самые простые действия кажутся невозможными. Подумайте, право, еще раз о том, что я сказал Вам, и по зрелому размышлению ответьте — да или нет. Ответ пошлите в Лон-дон, к Right hon^ble Е. Ellice, 18, Arlington street.

Дичь и тетерева начинают мне приедаться. Виды, поистине замеча-тельные, которыми я любуюсь каждый день, еще сохраняют для меня некоторую прелесть, но любопытство я удовлетворил уже вполне и не надеюсь найти еще что-либо необыкновенное. Вот чем я не устаю восхищаться, так это неколебимой угрюмостью этих людей. Кажется, посади их на одну галеру — они и гам не станут общительнее. А причина вся в том, что они боятся тотчас выказать свою глупость, как говаривал Бейль, или, может быть, по складу характера они предпочитают радости эгоистичные,— словом, без колдуна тут не разобраться. Сюда мы приехали одновременно с двумя мужчинами и дамой средних лет; все они, очевидно, принадлежат к высшему свету и немало путешествовали. За ужином мне захотелось сломать лед. После ужина муж взял газету, жена — книгу, попутчик их сел писать письма, а мне досталось мило беседовать с хозяином и хозяйкою дома. Заметьте при этом, что гости, которые, сидя в гостиной, столь решительно от всех отмежевались, не виделись с хозяйкою нашей куда более долгое время, чем я, и тем для бесед с нею у них безусловно было много больше. Мне говорили,— и я склонен этому верить после того немногого, что я видел,— будто кельты (живуг щие в ужасающих трущобах возле самого дворца, где я бываю) умеют вести беседу. По крайней мере в базарный день шум стоит изрядный — оживленные голоса, смех, крики. Язык их на диво музыкален. А в Англии и в Южной Шотландии — могильная тишь. Нехорошо с Вашей стороны написать мне только раз. Я пишу Вам не менее чем в два раза чаще. Но мне не хочется ругать Вас из такой дали. Вот Вам мои планы: отсюда я отправлюсь в Инвернесс, где проведу день; оттуда поеду в Эдинбург, затем в Йорк, Дархэм и быть может в Дерби. В Париже я полагаю быть 23-го.

169

Карабачель ⁴, четверг, <-?-?) декабря 1856.

(Забыл число.)

Дождь льет стеною. А ведь вчера еще погода была божественная. И мне обещают, что завтра она снова исправится. Я воспользовался прекрасною этой погодою и вывихнул запястье, поэтому пишу Вам сейчас лишь благодаря знакомству с американской методой письма, которая дает возможность не шевелить пальцами. Случилось все по вине жеребца, неистово возжелавшего шепнуть что-то не слишком пристойное кобыле лорда 3<шбертона> ²; взбешенный моим сопротивлением преступной его страсти, он взбрыкнул и предательски сбросил меня через голову в тот самый миг, как я раскуривал сигару. Происходило это на тропинке над морем, которое шумело в каких-нибудь ста футах под нами, и, падая, я, к счастью, избрал тропинку. Никакого ущерба себе я не причинил, если не считать руки, которая сегодня ужасно распухла. На будущей неделе я собираюсь поехать в Канны, куда вы наверное соблаговолите написать мне до востребования. Заканчивая же главу о здоровье, я выражаю надежду, что к тому времени мне будет значительно лучше. Однако ж здесь у меня вновь случился неприятный приступ головокружения, только не такой сильный, как бывало в Париже. Здешний доктор сказал, что это нервические спазмы и что надобно делать много упражнений. Я следую его советам, а меж тем сплю ничуть не лучше, чем в Париже, хоть и ложусь в одиннадцать часов. От меня зависело прослыть здесь львом (в английском смысле), а то все смертельно скучают. Меня положительно осаждали картежники — приходилось играть и на русский и на английский манер; а потом решили представить великой княгине Елене⁸, от каковой чести я решительно отказался. Из области сплетен: тут живет нынче некая графиня Апраксина \ которая курит, носит круглые шляпы и держит в гостиной козочку, для чего велела застелить пол живою травой. Но самый забавный персонаж все же леди Шелли⁵: всякий день она что-нибудь выкидывает. Вчера, например, она написала французскому консулу: «Леди Шелли уведомляет г. Пилле⁶, что сегодня она устраивает восхитительный ужин по-английски и была бы рада увидеть его после, в девять часов пять минут». А мадам Вижье⁷, бывшей мадемуазель Крювелли, она написала: «Леди Шелли счастлива была бы видеть мадам Вижье, когда бы та соблаговолила принести с собою свою музыку». На что бывшая Крювелли не замедлила ответить: «Мадам Вижье была бы счастлива видеть леди Шелли, когда бы та соблаговолила пожаловать к ней и вести себя, как подобает воспитанной особе». А как проводите время Вы? Я уверен, что Вы совсем не вспоминаете Версаль,— Вам ведь так свойственна беспамятность. Надеюсь, в марте мы пойдем смотреть, как распускаются первые примулы. Неужели правда он '''был. тот странный вечер в Версале, а после такое же странное утро?

Прощайте; напишите мне скорее в Канны.

170

Лозанна ¹, 24 августа 1857.

Письмо Ваше я получил в Берне лишь 22-го вечером, потому что мои экскурсии по Оберланду продлились значительно дольше, чем я предполагал. Не знаю толком, куда посылать Вам это письмо. В Женеве Вас, по-видимому, уже нет². А потому посылаю письмо в Венецию, где, вероятно, Вы пробудете всего долее. Сдается мне, что Вы могли бы хоть сколько-нибудь видоизменить восторженные тирады Ваши о радостях путешествия, перемежая их время от времени лестными строчками в утешение тем, кому не выпало счастья сопровождать Вас. Однако ж я отпускаю Вам грехи, памятуя о неопытности Вашей в путешествиях. Вы полагаете пробыть в пути не более трех недель,— мне же это представляется почти невозможным. Я отвожу Вам месяц. И прошу Вас только помнить, что 28 сентября — дата для меня несчастливая, ибо событие, с которым она связана, произошло уже очень давно. 28 сентября я появился на свет. Мне было бы весьма приятно провести этот день в Вашем обществе — имеющий уши да слышит. Мое короткое путешествие протекало на редкость приятно. Был всего один дождливый день, зато я не пропустил ни единой его капли, ибо в течение четырех часов спускался с Венгернальпа ³ на кляче, которая разъезжалась ногами по скалам, ни на пядь не продвигаясь вперед. Я выпил бутылку шампанского, захваченную нами на Ледяное море⁴ и разбитую мною о ледник. Гид сообщил мне, что ни у кого до меня не возникало идеи столь возвышенной. Прямо передо мною высится Жемми ⁵ и горная цепь Валле, которая все же не может сравниться с величественным силуэтом Юнгфрау ^в и прилегающих к ней гор. Сдается мне, что мы могли бы встретиться в Женеве и вместе совершить какие-нибудь интересные поездки; мне грустно об этом думать. Надеюсь получить письмо от Вас в Париже, где буду 28.

Прощайте; развлекайтесь, как Вам того хочется, и не слишком переутомляйтесь. А кое-когда вспоминайте все-таки обо мне. Если Вы укажете Ваш маршрут хотя бы с приблизительной точностью, я расскажу Вам парижские новости. Писать же отсюда — адово наказание. Достоинство местных перьев Вы можете оценить и сами. Еще раз прощайте. Вот Вам осенний листочек, “подобранный мною на высоте шести тысяч футов над уровнем моря.

174

Париж, 8 сентября 1857.

В то время как Вы полны жизненной силою, я кашляю и меня мучает ужаснейший насморк. Надеюсь, Вы посочувствуете мне. Не могу понять, зачем Вы на три дня задержались в Люцерне,— разве что убивали время, катаясь по озеру. Однако ж бесполезно давать советы, которые дойдут до Вас слишком поздно. Единственный совет, коим Вы, надеюсь, воспользуетесь,— это не забывать французских друзей, в той прекрасной стране, где вы теперь обретаетесь. В Париже нынче решительно никого нет, но одиночество отнюдь не тяготит меня. И проводя вечера в полнейшем безделье, я также не испытываю скуки. Не чувствуй я себя так скверно, я в полной мере наслаждался бы этим покоем и желал бы, чтобы он длился весь год. Изумленные возгласы восторженной путешест венницы в Вашем исполнении звучат, должно быть, презабавно, и мне очень жаль, что я не могу быть тому свидетелем,. Когда бы Вы сумели, проявив каплю тактической хитрости, устроить так, чтобы мы могли встретиться где-то в дороге, мы совершили бы вместе одну-две поездку полюбовались бы сернами или хотя бы черными белками. Если бы болезнь не скрутила меня так, что мне трудно даже связно думать, я воспользовался бы отсутствием Вашим и как следует поработал. Я непременно должен выполнить один заказ для «Ревю де Дё Монд» ¹, да еще на мне висит «Жизнь Брайтона>>², где я хочу высказать немало дерзновенных мыслей. Развлечения ради я крою и перекраиваю в уме фразы, но всякий раз, как пытаюсь встать с кресла, чтобы записать их, мужество покидает меня. Я очень огорчен, что Вы не взяли с собою томик Бейля об Италии³: он развлек бы Вас в пути и расширил Ваши познания о тамошнем обществе. В особенности он любил Милан ⁴, потому что там пережил пору влюбленности⁵. Я там не был, но мне миланцы не нравились никогда: те, которых мне доводилось встречать, неизменно производили впечатление французов-провинциалов. Если в Венеции Вам попадется старинная книга на латыни — любая, выпущенная книгоцечат; ней Альдов ⁶,— большого формата и стоящая не слишком дорого, купите ее для меня. Вы тотчас ее узнаете— она должна быть набрана курси-вом, а типографская марка — единорог с выгнутым дугою дельфином. Едва ли Вы станете писать мне — ведь вокруг Вас столь многочисленное общество. И все же время от времени Вам не мешало бы привораживать меня весточками, помогая мне запасаться терпением,— Вы ведь знаете* что этой добродетелью Вашей я не обладаю. Прощайте— желаю Вам приятного времяпрепровождения и возможности увидеть как можно боль-те прекрасного, не стремитесь только увидеть все. Надобно говорить себе: «Я еще вернусь». А память всегда сохранит довольно воспоминаний, чтобы можно было потом наслаждаться ими. Как бы мне хотелось прокатиться с Вами в гондоле. Еще раз прощайте; главное, берегите себя и не переутомляйтесь.