лове — бутафорская диадема. Сын ее — плутоватого вида молодой чело» век⁶ — весь вечер наводил справки о солидности положения присутствовавших и, разузнав все доскональнейшим образом, послал вызов на дуэль одному весьма высокородному, весьма богатому, крайне глупому герцогу, жаждущему пожить подольше. Переговоры длятся до сих пор, но человеческих жертв не будет.

Прощайте.

157

Мадрид, 28 ноября 1853.

Письма наши разминулись, и Вы, очевидно, получили мое в тот миг⁸¹ как я получил Ваше. В моем письме я объясняю Вам, почему задерживаюсь здесь еще на несколько дней. Меня настойчиво уговаривают дождаться la noche buena, то есть Нового года, но я собираюсь быть во Франции, а может быть и в Париже числа 12-го или 15-го, если не слишком подведет погода. Я напишу Вам из Байонны или из Тура, где мне придется остановиться.

Здесь много танцуют, несмотря на траур при дворе \ Только надевают черные перчатки. Все очень взволнованы началом прений в Сена-те ^г. А речь идет о том, продержится этот кабинет министров или грянет государственный переворот. Оппозиция воодушевлена чрезвычайно и намеревается пройтись палкою по спине графа Сан-Луиса ³. Дом, где я живу, представляет собой нейтральную полосу, на которой встречаются министры и руководители оппозиции, что доставляет известное удовольствие любителям новостей. Круг так называемого местного общества и в самом деле столь ограничен, что если в нем начинается раскол, жить становится просто невозможно. Ведь чем бы в Мадриде ни заниматься, стоит пойти в общественное место, всюду непременно встретишь все тоже триста человек. А потому наблюдать общество это крайне занятно, и лицемерия в нем куда меньше. Хочу рассказать Вам презабавную историю. Тут принято дарить все, что вы похвалите. Так вот, красотка премьер-министра на днях сидела со мною рядом за ужином; глупою она оказалась, как кочан капусты, да к тому же весьма в теле. Она стара тельно обнажала красивые свои плечи, на которые ниспадала гирлянда металлических или стеклянных желудей. Не зная, о чем с ней толковать, я принялся нахваливать как то, так и другое; в ответ она сказала: «Todo ese a la disposision de V.» ⁸¹. Прощайте; пишите мне поподробнее. При благоприятных условиях я успею получить весточку от Вас и здесь⁸¹ а уж в Байонне всенепременно надеюсь получить от Вас письмо. Почему мне так хочется Вас увидеть? Оттого, верно, что уж очень тягостно привыкать к протоколам Вашим, достойным г. Нессельроде⁴ своим отсутствием логики и правдоподобия.

158

Лондон *. суббота, 22 июля 185(4)

Я крайне огорчен сообщением о Вашем отъезде; я полагал застать Вае в Париже и не могу свыкнуться с мыслью, что Вы будете вдали от него. А потому я лишен даже удовольствия поссориться с Вами,—постарайтесь же вернуться хотя бы в первых числах августа. Не стану упрекать Вас, ибо уверен, что Вы сделаете все возможное, чтобы со мною проститься. Подумайте, как тяжко прожить столько месяцев* не видя Вас. Словом, Вы знаете, что надобно мне для счастья и, если это вообще вероятно, так оно и будет.

Хрустальный Дворец² представляет собою гигантский Ноев ковчег; он поистине великолепен своеобразием вещей, в нем представленных* но сам, надо сказать, с точки зрения художественной ценности, весьма посредственен; в целом же мы провели там презабавнейший день.

Я настолько раздосадован Вашим письмом, что не в силах продолжать мое, Прощайте.

159

Париж, 29 июля 1ъ54..

Я приехал сюда позавчера и не написал Вам до сих пор, ибо настроение у меня ужасающее. Оказалось, что один из моих друзей детства ¹ болен холерою. Теперь он, говорят, почти уже вне опасности. Пока мы проходили проливы, дул ледяной ветер, наградивший меня катаром или каким-то странным ревматизмом. Грудь точно сжимает железным ободом, и любые движения причиняют боль. И все же нынче вечером я должен ехать в Нормандию, в Кан², дабы произнести речь перед местными бездельниками. Но сбросив с себя этот груз, я постараюсь как можно скорее возвратиться в Париж. Полагаю быть тут 2 августа, к вечеру. А после того определенных планов у меня нет. Поначалу я думал провести месяц в Венеции, но из-за карантина и прочих сложностей, связанных с холерою, ехать туда, по сути дела, невозможно. Министр предложил мне отправиться в Мюнхен³ представителем неизвестно чего на открывающуюся там баварскую Выставку. Я не сказал ни да, ни нет и оставил решение до возвращения в Париж. Быть может Вы съездите на несколько дней в Лондон, ибо Хрустальный Дворец, право же, того стоит. В отношении художественности и вкуса он на редкость нелеп, но и по замыслу, и по исполнению он столь грандиозен и вместе с тем так прост, что стоит поехать в Англию, дабы это увидеть. Игрушка сия стоит двадцать пять миллионов и представляет собою как бы остов, внутри которого с успехом могли бы вальсировать десятки соборов с высокими шпилями. Последние дни, проведенные мною в Лондоне, оказались довольно интересны для меня и забавны. Я виделся и разговаривал со всеми политическими деятелями; присутствовал на обсуждении субсидий в Палате лордов и Палате общин, где выступали

известные ораторы, притом, как мне показалось, чрезвычайно зло. Наконец, я отменно поужинал. В Хрустальном Дворце кормят превосходно, и Вам, неисправимой гурманке, я всячески рекомендую их кухню. Из Лондона я привез пару подвязок, как меня уверяют, от Боррена ⁴. Не знаю, чем поддерживают англичанки свои чулки и каким образом добьь вают необходимый сей предмет, но видимо задача это нелегкая и весьма trying * для их добродетели. Приказчик, вручая мне подвязки, покраснел до ушей. Вы говорите мне безмерно приятные вещи, от которых я получал бы величайшее удовольствие, когда бы опыт не развил во мне излишней подозрительности. Я не осмеливаюсь питать надежду на то, чего желаю всего пламеннее. Вы же знаете, что стоит Вам пальцем пошевельнуть, как я тотчас примчусь.

Мне хотелось бы, чтобы Вы поступили так, будто нам грозит опасность никогда более не увидеться в нынешние столь смутные времена. Прощайте; я очень люблю Вас, как бы Вы ни поступили. Пишите мне в Кан, г. Марку⁵, капитану корабля. Я буду счастлив получить от Ва®-весточку.

160

Париж, 2 августа, вечером, 7854.

Я возвратился нынче утром, вконец разбитый, расстроенный, жалкий и больной. Я так и не избавился от боли в боку и в груди, которая мешает мне найти приемлемое положение для сна. Третьего дня я приехал в Кан, в самый день церемонии \ Повидав секретаря, я принял все возможные меры, дабы избежать официальных визитов. В три часа я вошел в зал Школы правоведения, где увидел восемнадцать или двадцать дам, сидевших на одной из трибун, и сотни две мужчин, каких, судя по-всему, можно увидеть в любом другом городе; тишина стояла первозданная. Речь свою я начал без малейшего волнения, и мне вежливо поаплодировали. Заседание продлилось еще часа полтора и закончилось выступлением одного горбуна двух с половиною футов ростом; он читал свои стихи ², которые, к слову сказать, оказались не так уж дурны. Затем меня окружили городские власти, и мы отправились обедать в ратушу, где в мою честь устроили банкет, продлившийся всего два часа; подавали превосходную рыбу и восхитительных омаров. Я уже счел было себя свободным, как вдруг поднялся президент общества антикваров, а вслед за ним встали все остальные. Он взял слово и предложил тост за мое здоровье, ибо я — человек выдающийся, да притом в трех ипостасях, а именно: сенатор ³, литератор и ученый. Нас разделял только стол, и во мне кипело безудержное желание швырнуть ему в голову блюдо с ромовым желе. Покуда он говорил, я обдумывал ответ, но ничего не шло в голову. Когда же он умолк, я понял, что от ответа мне не уйти, и начал говорить, не имея ни малейшего представления, как закончу фразу. Говорил я таким образом, да притом весьма уверенно, пять или шесть минут, не слишком отдавая себе отчет в смысле своих слов. Меня заверяли, что красноречив я был необыкновенно, однако ж и после этого свободу я не обрел. В меня вцепился мэр и потащил на концерт, устроенный в пользу бедных дамами и господами из Филармонического общества. Я уселся в приготовленное мне кресло на обозрение многочисленной толпы хорошо одетых людей, прехорошеньких, ослепи» тельно белокожих женщин, одетых как парижанки, если не считать того, что они меньше оголяют плечи и надевают под бальные платья коричневые туфли. Пели ужасающе, да к тому же арии из комических опер; затем высокая разодетая женщина, видимо из местной знати, обошла с хрустальной чашею гостей. Я дал ей двадцать франков, за что был удостоен на редкость неуклюжего реверанса. В полночь меня отвезли домой, где я спал очень плохо, а вернее сказать, совсем не спал. На другой день, в восемь часов утра, за мною пришли — я должен был председательствовать на заседании, уже не имевшем никакого отношения к политике, где читали протокол предыдущего собрания, в котором говорилось, что я произнес блестящую ре^ь. Пришлось мне разразиться спичем — я предлагал изъять из протокола пышные эпитеты, но тщетно. Наконец меня усадили б дилижанс, и вот я тут; все было бы как нельзя лучше, если бы я мог провести с Вами день, дабы прийти в себя. Я не верю, что Вы никоим образом не можете приехать. И потому остаюсь в сомнениях и печали. Министр мой хочет отправить меня на Выставку в Мюнхен. Я отнюдь не горю желанием, но куда же в этом году ехать, как не в Германию? Прощайте; я люблю Вас, как бы Вы ни поступали, и думаю, что это должно хоть сколько-нибудь тронуть Ваше сердце. Можете все-таки написать мне сюда.