109

Париж, 10 июня 1846.

Вскрывая пакет с книгами, я наивно полагал, что ослепительная погода не оставила Вас равнодушною и я найду сейчас Вашу записку. Ни строчки! Тогда я принялся перечитывать Ваше утреннее письмо, которое* при повторном чтении показалось мне суховатым. Разумеется, я не сегодня заметил, что тон Ваших писем и вообще все Ваше ко мне отношение как бы подчинено размеренному качанию неумолимого маятника. А если Вы бываете добры со мною и милы, так и знай: Вы готовитесь уже к тому, чтобы вслед причинить боль. Вы обещали скоро назначить день..

Но когда бы я ждал исполнения обещаний Ваших, мне не хватило бы терпения, отпущенного небом. В прошлый раз Вы с той же беспечностью простились со мной, с какою поздоровались. Тогда как перед тем все было иначе. Прелюбопытнейший феномен — кипевшая вода превращает-ся в лед скорее, нежели вода холодная. И Вы являетесь тому примером. При расставании вид у Вас был надутый, а потому я ожидаю, что в среду Вы будете прелестны. Надобно навестить очаровательные дорожки наши, посыпанные для нас песком. Ваше согласие доставит мне величайшую радость. Вас, однако ж, это почти не трогает. Но если Вы не вовсе чужды любознательности, Вы будете вознаграждены знакомством со auld lang syne ⁶³¹ памятником, который я Вам покажу. К тому же я кое-что собираюсь подарить Вам. По крайней мере мне хотелось кое-что Вам подарить, но Вы так дурно обходились со мною — прежде всего не прислав мне ни строчки с книгами,— что теперь я не знаю, преподносить ли упомянутый подарок. Правда, если Вы попросите, возможно я сдамся.

Как Вам известно, я сделался большим знатоком погоды. Ветер лучше всего северо-восточный. Он обещает нам несколько погожих дней. Мне хотелось бы, чтобы Вы уделяли солнцу и дождю столько же внимания, сколько и я.

110

Дижон ⁶³, 29 июля 1846

Я надеялся найти здесь письмо от Вас, но Вы, видимо, слишком заняты развлечениями, чтобы вспомнить о моем существовании. В Баре ² я также ничего не нашел, и это удивляет и даже возмущает меня чрезвычайно. Почты ли в том вина или Ваша? Почту я считал всегда непогрешимой. Что Вы теперь делаете? Где Вы? Я, право, не знаю, куда посылать это письмо и, полагаясь на случай, отправляю его в Париж. Вы же пишите мне в Привас, а потом в Клермон-Ферран. За две недели, прошедшие со времени нашего расставания, я видел многих людей города и обычаи и, подобно Одиссею ³, претерпел в своих странствиях множество разных бед. С каждым годом провинция кажется мне все более глупою и невыносимой. А на сей раз у меня и вовсе сплин, и я вижу все в черном свете, возможно еще и потому, что Вы столь возмутительно меня забыли. Приятные мгновенья я переживал, лишь пробираясь сквозь нескончаемые густейшие арденнские леса, которые напоминали мне леса другие, куда более приятные. Боюсь, что Вы о них совсем не вспоминаете. В довершение всего я обнаружил тут, как чудовищно глупо расходуются наши деньги. Притом распоряжаются ими таким образом добропорядочные отцы семейства, милые простофили, о которых мне придется писать грозные доклады, обрекая их тем на голодную смерть. Мучительно заниматься столь жестоким делом. И письмо от Вас смягчило бы мне душу. Вот я и возвращаюсь, как всегда, к моим баранам⁴. Почему Вы не написали мне? Я бог весть сколько времени ничего не буду знать о Вас, ибо у меня нет маршрута достаточно твердого, для того чтобы я мог точно указать, где остановлюсь. Словом, причин для злости сколько угодно. По всей вероятности, Вы чувствуете себя превосходно там, где находитесь, и я не удивлюсь, если в Париж Вас вернет лишь открытие сезона в Опере,— только тогда, зимою, я, наконец, Вас увижу.

Прощайте; когда Вы станете обо мне думать, Вы увидите, умею ли я быть великодушным. Не пишите мне в Привас, а прямо в Клермон-Ферран. Я вдруг понял, что в Привансе мне делать нечего. После Клермон-Феррана я, возможно, поеду в Лион, но Вы получите от меня весточку раньше.

111

Август 1846 г.

С Сорта парохода, названия которого я не знаю.

Я отправился в Ардешские горы в поисках уединенного местечка¹, где бы не было ни избирателей, ни кандидатов, И нашел там такое количество блох и мух, что теперь уж не знаю, не лучше ли было бы остаться на выборы. Перед отъездом из Лиона я получил письмо от Вас, доставившее мне несказанную радость, ибо я стал уже волноваться. Напрасно пытаюсь я привыкнуть к Вашему ко мне небрежению — когда долго нет вестей, я начинаю думать, что с Вами приключилось нечто из ряду вон выходящее. На деле же из ряду вон выходящим было бы, если бы Вы соблаговолили думать обо мне гак часто, как я думаю о Вас. С душевным огорчением узнал я, что в Д... Вы уехали позже, чем предполагали, а следовательно и вернетесь позже. Не сомневаюсь, что в Д... Вы развлекаетесь вовсю, но если вдруг среди всех забав, до которых Вы такая охотница, Вас посетит воспоминание о наших прогулках, Вы совершите весьма похвальный шаг, ускорив Ваш отъезд. Вчера я имел большой успех, устроив ночные посиделки с крестьянами и крестьянками, у которых волосы на голове вставали дыбом от моих рассказов о привидениях. ■Светила изумительная луна, выгодно обрисовывая правильные черты лица и подчеркивая прекрасные черные глаза местных барышень, но ос-ставляя в тени их грязные чулки и немытые руки. Спать я отправился, исполненный гордости от успеха перед совсем новой для меня аудиторией. Однако ж на другой день, увидев при солнечном свете моих арде-шуазок con vilanos manos у pies ⁶⁴, я почти пожалел о потраченном красноречии. Эта чертова посудина заставляет мое перо скакать в разные стороны пресмешнейшим образом! Надобно пройти специальный курс, чтобы писать на столе, находящемся в беспрестанном движении. К тому же я страшно устал и хочу спать. Потому прощаюсь с Вами. Вы напишете мне в тот же день, как возвратитесь в Париж, и мы, немедля, отправимся на-

вестить наши леса. В Париже я буду, самое позднее, 18-го², а вернее даже 15-го .

Еще раз прощайте.

112

Париж, 18 августа 1846.

Я прибыл сюда сегодня в состоянии весьма плачевном, с тяжелой головою, проделав одним махом четыреста километров пути. И силы мои могло бы восстановить только Ваше присутствие. Так когда Вы вернетесь? That is the question ⁶⁵. Вы, как я полагаю, слишком влюблены в море и в морских чудищ, чтобы думать о скором возвращении. А я, поверьте, испытываю в том великую надобность. Я не мог бы перечислить Вам все пеприятности и огорчения, какие свалились на меня за время короткого моего путешествия. Оно напоминает мне сон Глостера ⁶⁵: «I would not sleep another such a night thaugh I were to live a world of happy days». А вернувшись в Париж, я чувствую себя еще более одиноким; здесь мне тоскливее, чем в любом из городов, которые я только что покинул,— я похожу на эмигранта, вернувшегося на родину, где выросло новое, чуждое ему поколение. За время путешествия я чудовищно постарел — Вы сами в том убедитесь. Да, это так, и я не удивился бы, когда бы со мною произошло то, что приключилось с Эпименидом ². Всем вышесказанным я хочу лишь подчеркнуть, как мне ужасно тоскливо, какое прескверное у меня настроение и сколь велико мое желание видеть Вас. Увы! Вы и на час не ускорите времени Вашего возвращения. И самое для меня мудрое — смириться. Когда платья Ваши полиняют от морского воздуха или когда из Парижа к Вам прибудут новые туалеты, возможно, Вы и вспомните обо мне. Но я тогда буду в Кёльне или, может быть, в Барселоне. В Кёльн я поеду в начале сентября ³, а в Барселону — в октябре⁴. Мне чудеса рассказывают об имеющихся там манускриптах. А еще говорят, что для женщины нет ничего в мире приятнее, чем показывать свои красивые платья. Мне нечего предложить Вам взамен подобных радостей. Но я слишком страдал бы, когда бы полагал Вас такою. Великий Боже! Какова бы ни была новость, которую Вы можете сообщить мне, напишите поскорее. Успеем ли мы увидеться, покуда на деревьях еще есть листья? И угостите ли Вы меня нынче монтрейскими персиками? Вы знаете, как я их люблю. Если Вы храните еще нежные воспоминания обо мне, надеюсь, они подскажут Вам великодушное решение. У меня жар и лихорадит так, что я с трудом могу писать.