105

Авиньон, <#> сентября 1845.

От души приношу благодарность тем больным, что задерживают Вас в Париже. И еще более благодарю Вас — в том случае, если Вы думаете не столько об их ревматизме, сколько о том, какую радость, оставшись, доставите мне. По всей видимости, я вернусь недели через две, вернее, заеду ненадолго домой в промежутке между поездкою на юг и поездкою па север¹; вторая будет, надеюсь, столь короткою, что Вы моего отсутствия и не заметите. Я очень рад тому, что Вы — в добром здравии. О себе я этого сказать не могу. С самого отъезда я хвораю; я полагался на солнце и тепло Лангедока, но надежды мои не оправдались. Нынче я вернулся, падая с ног от изнеможения, из бесконечно долгой поездки, где попортил себе кровь куда более обыкновенного, не считая тех случаев, когда Вы прикладываете к тому руку. Голова у меня тяжелая, в глазах двоится; и покуда Вы лакомитесь тающими во рту персиками, я ем желтые, прекислющие, весьма специфического вкуса, но не лишенные при том приятности; я даже хотел бы, чтобы Вы их попробовали. Ем я и инжир всевозможных оттенков, однако ж аппетита ко всему этому у меня нет никакого. Я ужасно скучаю вечерами и начинаю тосковать по обществу подобных мне двуногих. Провинциалов же, в любом качестве, я в счет не беру. Они, на мой взгляд, часто бывают утомительны, да к тому же совершенно чужды кругу моих интересов. Поистине странные люди эти средиземноморцы — временами я нахожу в них известную оригинальность ума, а временами мне кажется, что . это не более как живость. Нынешнее же путешествие показало мне их в менее приглядном, чем обыкновенно, виде. Единственным моим удовольствием в том чудесном краю, где я путешествую, было бы помечтать вволю, но на это у меня недостает времени. Догадываетесь ли Вы, о чем хотелось бы мне помечтать и кого иметь рядом? Я желал бы рассказать Вам несколько анекдотов, достойных того, чтобы послать их за двести лье, но, к несчастью, так и не узнал ни одного хоть сколько-нибудь примечательного. На днях я видел разрушения, произведенные потоком, погубившим сто двадцать коз и снесшим множество домов,—у Вас в Париже было и почище; но вот чего Вы там никогда не найдете, так это видов, что на каждом шагу открываются тут путешественнику. Приезжайте, а лучше — дождитесь меня в Париже, и мы отправимся гулять в наши леса, которые покажутся мне поистине восхитительными. Пишите мне в Везле² (Йонна).

106

Мадриду 18 ноября 1845.

Вот уж более недели¹, как я обсновался здесь; страшно холодно, временами принимается дождь, словом, погода походит на парижскую. Только тут я каждый день вижу горы, на вершине которых лежит снег, и живу бок о бок с прекраснейшими картинами Веласкеса. По причине невероятной медлительности местных жителей я лишь сегодня впервые сунул нос в манускрипты, ради которых, собственно, сюда и приехал. Потребовалось обсуждение в Академии для того только, чтобы получить разрешение просмотреть их, а перед тем — Бог знает сколько Интриг, чтобы вообще разузнать об их существовании. Впрочем, я не вижу в них ничего особенного; ради этого не стоило совершать столь дальнее путешествие. Полагаю, что изыскания свои я завершу довольно скоро²,— иными словами, еще до конца месяца.

Со времени последнего моего визита³ край этот сильно изменился. Люди, которых я почитал друзьями, стали смертельными моими врагами. Большинство старинных знакомцев сделались знатными господами — весьма нахальными притом. Словом, Мадрид 1845 года мне нравится куда меньше, нежели Мадрид 1840-го. Здесь говорят вслух всё, о чем думают, да и вообще никто никого не стесняется. Непосредственность эта поражает особенно нас, французов; меня же она удивляет тем более, что Вы приучили меня совсем к обратному. Вам надобно бы проехаться по другую сторону Пиренеев, дабы взять уроки правдивости. Вы и представить себе не можете, какое выражение появляется на лице, когда предмет любви не приходит вовремя, как шумно при этом вздыхают, и не думая скрывать своих чувств; подобные сцены столь часты, что не вызывают ни скандалов, ни пересудов. Каждый и каждая знают, что и на их улице будет праздник. Хорошо ли это? Дурно ли? Я задаюсь этим вопросом каждый день, но ответа так и не знаю. Я наблюдаю счастливых любовников и нахожу, что они оскверняют понятие близости и доверия. Он рассказывает, что ел за обедом; она в малоаппетитных деталях описывает затянувшийся насморк. И самый романтичный возлюбленный не имеет ци малейшего понятия о том, что мы называем «ухаживать за дамами». Любовники здесь, по совести говоря, все равно, что необвенчанные мужья. Они выполняют наименее приятные обязанности мужей законных: ходят за покупками, ухаживают за синьорой, покуда она болеет. Холод стоит такой, что я не поеду в Толедр, как собирался. По той же причине нет боя быков. Зато объявлено множество балов, куда ходить мне не хочется вовсе. Послезавтра я еду к Нарваэсу ⁴, где, верно, увижу Её Католическое Величество ⁵. Можете написать мне сюда, если соберетесь ответить с той же почтою; в противном случае пишите в Байонну, до востребования. В тоскливые минуты, а это значит каждый день, я думаю, что Вы, быть может, приедете встретить меня к пристани, и мысль эта согревает мне душу. Несмотря на дьявольское Ваше кокетство и нелюбовь к правдивости, я предпочитаю Вас всем этим столь искренним особам. Не используйте признание это во зло.

Прощайте.

107

Париок, понедельник, 19 февраля 1846.

Я весьма огорчен, что мужество Вам изменило. Никогда нельзя ждать, покуда зубы заболят; мы боимся идти к врачу, и тем обрекаем себя на нечеловеческие муки. Непременно сходите к Брустеру ¹ или любому другому — и лучше раньше, чем позже. Если хотите, я схожу вместе с Вами и буду, по мере надобности, Вас держать. К тому же, поверьте, дело свое он знает превосходно и скрупулезно придерживается добрых старых методов. Необыкновенно трогательно с Вашей стороны корить себя за патетическое повествование, на которые Вы решились. Напротив, Вы должны были бы радоваться, что заставили меня совершить благое дело. Нет ничего, что я презирал бы более, ничего, что я ненавидел бы так, как человеколюбие вообще, но я хотел бы быть богатым настолько, чтобы иметь возможность избавить каждого человека от физических страданий. Меж тем Вы не говорите того, что интересует меня всего более, а именно: когда могу я Вас увидеть. И это доказывает мне, что сами Вы не имеете к тому ни малейшего желания. Хотите, поедем на прогулку в среду? Если Вас будут мучить зубы, не приезжайте. Если же у Вас появится любая другая болезнь, я не приму извинений, ибо нисколько в, нее не поверю.

108

Париж, 26 марта 184(6>._

Боюсь, что речь показалась Вам слишком длинною¹. В Вашей стороне зала, надеюсь, не так было холодно, как в моей. А у меня до сей поры зуб на зуб не попадает. Жаль, что мы не догадались после церемонии пойти погулять. Вы, конечно, заметили, какой у меня ужасающий кашель. Кое-кто вполне мог решить, что кашляю я нарочно. Перед началом заседания оратор с пристрастием выпытывал у меня, в какой части зала находится особа, которой он досылал билеты. Как он нравится Вам больше — в костюме или во фраке? Вы можете убедить меня во множестве вещей, но когда Вы голодны, проблема пирожных волнует Вас серьезнейшим образом,— я в этом уверен вполне. Настаиваю на том, да Вы и сами признали мою правоту. Ошибки тут быть не может, ибо раздражение Ваше было неподдельно. Вы говорите, что не умеете ничего другого, как только мечтать и играть. Кроме этого Вы умеете еще скрывать свои мысли, и это приводит меня в отчаяние. Зачем после стольких лет дружбы, после того, чем стали мы друг для друга, Вы по несколько дней раздумываете, прежде чем искренне ответить на самый простой вопрос? Можно подумать, что всюду Вам мерещатся ловушки. Прощайте; я был очень рад Вас видеть. Однако ж мне неприятно было, что Вы так старательно прятались за шляпою Вашей соседки. Вот опять ребячество Ваше. Видели ли Вы, что я послал Вам²? При всей Академии? Но Вы: никогда ничего не хотите замечать.