66

Париж, 15 апреля 1843.

Нынче утром и вчера у меня так плохо было с глазами, что я не мог писать Вам. К вечеру стало чуть лучше — я перестал плакать. Письмо Ваше, вопреки обыкновению, вышло довольно ласковое. В двух или трех фразах я даже почувствовал нежность, притом без «но» и без задних мыслей. Однако мы совершенно по-разному воспринимаем тысячу вещей. Вы не цените ту щедрость, с какою я посвящаю себя Вам. Вам бы надо было благодарностью своей поощрять меня. Вы же полагаете, будто заслуживаете все по праву. Ну зачем мы встречаемся так редко, испытывая те чувства, какие мы оба испытываем?! Вы поступили правильно, не заговорив о Катулле ⁴. Это не тот автор, какого следует читать на страстной неделе, и в творениях его встречаются отрывки, на французский язык непереводимые. Становится, однако ж, вполне понятно, что понималось под словом любовь в Риме году в 50 до Рождества Христова. И все же там было чуть получше, чем в Афинах во времена Перикла². Женщины тогда уже брали свое. И заставляли мужчин вытворять глупости. Власть их установилась не с приходом христианства, как принято говорить, а думается мне, в силу влияния, оказанного северными варварами на римское общество. Германцам свойственна была экзальтация. Они почитали душу. Римляне же чтили лишь плоть. И в самом деле, женщины долго лишены были души. А на Востоке, к сожалению, и по сей день так. Вы-то знаете, как могут беседовать меж собою две души. Правда, Ваша совсем не прислушивается к моей.

Я рад, что Вы обратили внимание на стихи Мюссе³, которого Вы справедливо сравнили с Катуллом. Но Катулл, я полагаю, лучше писал на своем языке; Мюссе же напрасно, вслед за Катуллом, не верит в душу,— римлянина как-никак извиняла его эпоха. А час, меж тем, совсем неурочный. Прощаюсь с Вами и отправляюсь промывать глаза. Не

то пишу и плачу. До понедельника. Молитесь, чтобы нам пощедрее све тило солнце. Я принесу Вам книгу. А Вы наденьте Ваши сапоги-скоро-ходы.

67

Париж, 4 мая 1843,

Я теперь не сплю вовсе, и на душе у меня кошки скребут. Мне многое хотелось бы сказать Вам в ответ на Ваше письмо. Но только нынче я не стану — настроение неподходящее; вернее, сначала мне нужно попытаться чуть его исправить. Вы и в самом деле премило разделяете «меня» на двух людей. И это неоспоримо доказывает глубочайший эго-изм Ваш. Любите Вы одну только себя и потому немного любите того «меня», какой походит на Вас. Третьего дня меня несколько раз коробило от этого. И я не без грусти об этом думал, в то время как Вы, по Вашему обыкновению, неотступно были заняты лишь созерцанием деревьев. Вы вполне правы в том, что так любите железные дороги. Через несколько дней за три часа можно будет добраться до Руана иле Орлеана⁴. Почему бы нам не съездить полюбоваться Сент-Уаном²? Но что могло быть прекраснее лесов наших в тот день? Мне, праве,, кажется, что Вы должны бы были задержаться. Когда воображения достает на то, чтобы легко и свободно описать веточку плюща, тогда нечего думать, чем заполнить каких-то несколько часов. Значит вечером Вы прикололи эту веточку к волосам? Я ничуть не сомневаюсь в том~ что она усугубила действие Ваших чар.

Я в такой мере недоволен Вами, что Вы, возможно, заметите во мне слишком много любимых Вами черт. Говоря по совести, я полагаю при вести в исполнение угрозу, когда-то мною высказанную.

Как понравился Вам фейерверк ³? Я был тут у одного превосходи тельства, владеющего прекрасным садом, откуда нам все было хорошо видно. Сноп огней показался мне удачным. Зрелище это должно быть намного превосходит по красочности извержение вулкана, ибо искусстве всегда прекраснее природы. Прощайте. Старайтесь временами думать обо мне.

Прогулки наши сделались теперь частицею моей жизни, и я совершенно не понимаю, как существовал раньше. Вы же, сдается мне, воспринимаете свое в них участие весьма философски. Но какими мы будем, когда снова встретимся? Вот уж полгода, как мы продолжаем прерванную беседу почти с того же слова, на каком расстались. Будет ли все так и дальше? Подумать страшно — а вдруг я увижу Вас совсем другою. Всякий раз, как мы видимся, на Вас будто ледяной панцирь, который растапливается лишь по прошествии четверти часа. К возвращению моему Вы превратитесь в настоящий iceberg *. Ну да ладно, лучше раньше времени не думать о худе. Не будем расставаться с мечтой^ Верите ли Вы, что римлянин мог говорить приятные вещи и быть яеж-

ным? В понедельник я собираюсь показать Вам латинские стихи, которые Вы переведете сами и которые точно воспроизводят обычные наши споры. И Вы убедитесь в том, что античность стоит куда дороже, нежели Ваш Вильгельм Мейстер.

68

Среда, июнь 1843.

Письмо Ваше было столь добрым и ласковым, что до последнего облачка отогнало все, что оставалось после недавней грозы. Однако мне кажется, что оба мы не можем совершенно забыть о ней, пока эту ссору не затмят другие воспоминания.

Почему бы нам не встретиться в пятницу? Если это не нарушает Ваших планов, Вы доставите мне величайшую радость. И я надеюсь, что погода будет превосходная. К тому же Вы обещаете сказать мне нечто слишком, видимо, важное, чтобы откладывать надолго. Я принесу испан-скую книгу и, если захотите, мы почитаем ее. Вы так и не сказали, собираетесь ли платить мне за уроки. Когда время употребляется не на то, чтобы говорить,— как Вы называете их, «безумные слова»,— оно кажется мне, по сути дела, потерянным, и в возмещение я должен хоть что-нибудь выиграть. А если говорить о невозможном, так не мог ли бы я приходить к Вам домой, чтобы видеться с Вами и давать Вам уроки испанского? Я назвался бы доном Фурлано ¹ и пр,, которого, как жертву тирании Эспартеро ², послала к Вам госпожа де П ***. А то мне начинает потихоньку надоедать зависимость наша от солнца или дождя. Кроме того я очень бы хотел сделать Ваш портрет. Вы давно уже обе₇ щаете что-нибудь придумать. Почитая себя хозяйкою положения, Вы на самом деле дурно исполняете Вашу задачу. И я могу судить лишь весьма приблизительно о том, что Вы можете и чего не можете. Но разве не совершите Вы благого дела, если поразмыслите над приятною пробле мой, как сделать так, чтобы нам видеться возможно чаще? Мне хочется еще о многом сказать Вам, но тогда пришлось бы вспоминать о нашей ссоре, тогда как я хотел бы уничтожить всякую память о ней. Я стремлюсь думать лишь о примирении, за нею последовавшем, Вы же о нем как будто сожалеете. Это было бы жестоко. Я ужасно сердит на то, что счастье мое явилось следствием столь недостойного обстоятельства.

Прощайте. Думайте о Вашей статуе и вдыхайте в нее жизнь, стараясь все же ее не мучить.

69

Париж, 14 июня 1843.

Я обрадовался несказанно, узнав, что Вам лучше, и страшно рассердился, узнав, что Вы плакали. Вы всегда понимаете превратно смысл моих, слов. Ярость или злоба чудится Вам там, где нет ничего, кроме грусти.

Я уже не помню, что говорил на сей раз, но желал я лишь одного — показать, как много Вы причинили мне горя. Все ссоры,-меж нами случающиеся, указывают, в какой мере мы с Вами различны; но коль скоро, несмотря на это, нас неотвратимо тянет друг к другу,— вспомните «Wahlverwandtschaft<en>»⁴ Рёте,—неизбежны и столкновения, приносящие мне страдания. Меж тем, говоря о страданиях, я не бросаю Вам упреков. Просто мне видится в черном свете то, что мгновение назад я воспринимал в розовом. Вы же так чудесно умеете двумя словами развеять этот мрак; вот и нынче вечером, читая письмо Ваше, я с радостью думал, что солнце, быть может, еще не вовсе погребено за тучами. Но принцип правления Вашего неизменен: одарив меня счастливейшими мгновениями, Вы непременно постараетесь потом привести меня в ярость. Больший философ, чем я, принял бы счастье, радуясь ему, когда оно у порога, и не обращал бы внимания на неприятные мгновения. Это — изъян моей натуры: в минуты страдания припоминать все зло; зато когда я счастлив, я вспоминаю все прекрасные мгновения. Я много трудился над собою, стараясь в течение почти трех недель забыть Вас, однако не слишком в том преуспел. Запах Ваших писем до крайности затрудняет поставленную мной перед собою задачу. Помните, как я почувствовал индийский этот запах однажды, когда мы причинили друг другу столько боли и вместе получили, как мне кажется, столько радости?