62
Март 1843.
Что до меня, я ощущал такую усталость, точно прошел четыре, а то и пять лье пешком, правда, усталость столь приятную, что мне жаль было расставаться с нею; все удалось так чудесно, и я разделяю Ваше изумление, хоть и привык к тому, что хорошо составленные планы легко исполняются. Не правда ли, забавно чувствовать полную свободу вдали от мира,— и все благодаря достижениям цивилизации? А знаете почему я сорвал один лишь цветок с этих прелестных белоснежных кустов жасми-на,— да потому, что мне захотелось оставить их до следующего раза; что Вы на это скажете? Впрочем, взглянув на карту, я понял, что мы совершили географическую промашку. И ошиблись мы приблизительно иа четверть лье; нам надобно было пройти дальше; но не будем огорчаться — исправимся в следующий раз. Мы произвели весьма приятную разведку. Главное, Вы были неотразимы. Вы не открыли мне ничего нового, сказав, что возвращаете то, что дал Вам я; однако ж признание это доставило мне тоже несказанную радость, ибо оно доказывало, что на самом деле Вы не думаете обо мне так плохо, как говорите в наши черные дни. Сегодня я вполне забыл о них; забудьте и Вы мои вспышки гнева и несправедливые обвинения. Вы спрашиваете, верю ли я в существование души. Пожалуй не слишком. Однако, размышляя о некоторых вещах, я нахожу один аргумент в защиту этой гипотезы: как могли бы две бездушные материи рождать чувства и проникаться ими от слияния, которое выглядело бы пошлым, если бы за всем этим не стояла некая идея? Вот Вам сухая, педантская фраза, смысл которой в том, что когда двое любящих целуются, ощущение, испытываемое ими, отлично от того, что возникает при прикосновении губами к самому нежнейшему шелку. Но аргумент имеет свою ценность. Если Вы пожелаете, при первой же встрече мы поговорим о сверхчувственном. Это — предмет, который весьма меня увлекает, ибо он неисчерпаем. До понедельника Вы напишете мне, не правда ли, и сообщите, где мы встретимся? Там надобно быть в час, нет, в половине первого часа. Вы все вспомните; итак, пуститься в путь мы должны в половине первого часа. Разве что-то неясно?
Теперь — половина пятого; встать же мне нужно до десяти часов.
63
Париж, суббота вечером, 25 марта 1843.
В письме Вашем не видно и следа раскаяния. Я сожалею об амбровой трубке, которую Вы выбрали. Было что-то особенно приятное в возможности все время подносить к губам Ваш дар. Но пусть будет так, как жотите Вы; я говорю о том всегда, но покорность моя не идет мне во благо.
Я совершеннейше опустошен моею службой. Собор давит на меня всем своим весом, не говоря уж о той ответственности, какую я принял на себя в порыве ревностного усердия, в котором теперь жестоко раскаиваюсь. Я от души завидую женщинам — им судьбою предопределено лишь заботиться о своей внещности и подготавливать впечатление, какое они желают произвести на других. Выражение «другие» представляется мне гадким, однако ж боюсь, что Вас оно занимает более, нежели меня. Я ужасно сердит на Вас, сам толком не знаю, за что; верно, есть что-то весьма существенное, ибо понапрасну я бы не сердился. Сдается мне, что день ото дня Вы становитесь все эгоистичнее. В понятии «мы» Вы всегда видите лишь себя. И чем дольше я о том размышляю, тем тяжелее становится у меня на душе.
Если Вы еще не писали в Лондон с просьбою об этой книге — и не пишите,— совершеннейшая нелепость обременять даму подобным поручением. И хотя я весьма дорожу редкими книгами, мне бы не хотелось, чтобы эта просьба могла вызвать по отношению к Вам хотя бы тень недоумения. Издатель сей книги, добропорядочнейший, говорят, квакер, мог слишком поздно получить доказательства тому, что испанские католики в XV веке были людьми безнравственными, несмотря на Инквизицию, а быть может именно из-за нее. Экземпляр, оригинальный и единственный, стоит сто пятьдесят фунтов стерлингов. Насчитывает сочинение это сто с лишним страниц. Напрасно я заговорил с Вами о нем и совсем уж дурно с моей стороны было понять так поздно чрезвычайную трудность сего предприятия. Прощайте ......... . .
Я совсем уж было собрался послать Вам это письмо, как вдруг получил Ваше. Однако ж докладов и дел всяческих у меня было столько, что я не мог ответить ранее. Предлагаю поехать на прогулку во вторник, с тем условием, что времени у нас будет на час больше. Сообщите, если во вторник Вы свободны. Рассеянность Ваша очаровательна, но имею ли я к ней какое-либо отношение? That is the question *. За что просите Вы у меня прощения? Вы просто чувствуете совсем иначе, чем я. Мы столь различны, что с трудом можем друг друга понять. Меж тем это не мешает мне испытывать громадную радость от встреч с Вами и не меньшую благодарность за последнее очень ласковое Ваше письмо.-Вы не сообщили мне, ни где собираетесь дышать воздухом, ни когда уезжаете. Я еду в Руан через несколько дней Ч
Еще раз прощайте, надеюсь увидеть Вас во вторник и надеюсь также, что Вы будете в чудеснейшем настроении, а я — не столь мрачен, как нынче.
64
Париж, <5 апреля> 1848.
Ваше письмо я ожидал с величайшим нетерпением, и чем дольше его не было, тем больше настраивал я себя на преодоление «здравого размышления» и всех опасных последствий этого. А коль скоро я готов был к тому, что Вы отругаете меня, на чем свет стоит, письмо Ваше в ту минуту показалось мне приятнее ожидаемого. Вы пишете, что тоже чувствовали себя счастливою, и слово это стирает все прочие, ему предшествующие, а также за ним следующие и обязанные принизить его значение. Это— лучшее из всего, что Вы говорили мне за очень долгое время, и это был почти единственный раз, когда я ощутил, что сердце у Вас такое же, как и у всех прочих людей. Какая восхитительная прогулка! Чувствую я себя превосходно и так был счастлив, что мне надолго хватит теперь и здоровья и радостного настроения. Но хоть счастье и быстротечно, оно обладает способностью возрождаться. К сожалению, погода портится, да к тому же Вы собираетесь в путешествие. Быть может от этого дождя у Вас пропадет желание бежать. Что до меня, так я из-за него не могу даже собраться с духом и обдумать свои планы. Однако ж, если до отъезда Вашего выдастся погожий день, разве не стоит воспользоваться им, чтобы надолго попрощаться и с парком нашим и с лесами. Мне, по крайней мере, не суждено уж в нынешнем году увидеть их в листве, и эта мысль меня печалит. Надеюсь, что и Вы о том сожалеете. Как только завидите солнечный луч, предупредите меня, и мы вновь поедем на свидание к каштанам нашим и горке. Обо мне и о нас Вы думали лишь краткий миг, но разве воспоминание не остается с нами надолго?
65
Пятница вечером, <7) апреля <1843).
Последние два дня я страдаю ужасною мигренью, а в Вашем письме столько обидных слов. И хуже всего то, что угрызений совести у Вас нет, хотя во мне теплилась надежда на их появление. Я так подавлен, что у меня не хватает сил даже на то, чтобы отругать Вас. Что же это за чудо, о котором Вы упоминаете? Чудом было бы сломить упрямство Ваше, чего мне никогда не удастся. Это совсем не в моей власти. Стало быть, надобно дождаться понедельника, чтобы обрести ключ к разгадке, коль скоро завтра Вы не можете. А знаете ли Вы, что не увидимся мы целую неделю? Давно уж нам не приходилось расставаться так надолго. В награду нужно будет затеять долгую прогулку и постараться не портить ее пререканиями. Итак, в два часа, если Вам угодно. Я непременно рассчитываю на солнце. Мысль Ваша о Вильгельме Мейстере 4 довольно изящна, но, в конечном итоге, это все равно — софизм.
Можно было бы сказать почти с той же уверенностью, что воспоминание об удовольствии в некотором роде тождественно страданию2. И это так, в особенности когда речь идет об удовольствиях неполных, а вернее сказать, неразделенных. Стихи Вы получите, коли они Вам нравятся. А кроме того получите Ваш портрет в турецком костюме, который я слегка подправил. И для пущего колорита вложил Вам в руку кальян. Но, обещая, что Вы все это получите, я имею в виду определенное вознаграждение. И если Вы откажетесь принести себя в жертву, знайте, я жестоко отомщу. Сегодня меня попросили сделать рисунок для альбома, который будет продаваться в пользу пострадавших от землетрясения 3. Так я дам Ваш портрет. Ну, каково? Временами я задумываюсь, что же станется со мною месяца через полтора, когда встречи наши прервутся? И к этой мысли я привыкнуть не могу.
