священное чувство (нем.). •’* счастливое (нем.).
** дражайшая (англ.).
49
27 января 1848
Вот что со мною стряслось. Нынче утром мне было очень худо, но я все же принужден был нанести несколько визитов, возвратился я изрядно раздраженный часов около пяти и задремал у камина за чтением доктора Штраусса \ с сигарою во рту. И вот привиделось мне, будто сижу я в том самом кресле, только читаю, бодрствуя, как вдруг входите Вы и говорите: «Проще всего — видеться нам тут, не правда ли? — Проще, но не лучше»,— отвечаю я, ибо мне кажется, что в комнате кроме нас находятся еще два или три человека. Однако ж мы продолжаем беседовать как ни в чем не бывало/на чем я и проснулся, а проснувшись, обнаружил от Вас письмо. Видите, до чего расчудесно спать! По-моему, никакой злости в письмах моих не было, а стало быть и прощения мне просить не за что. Скорее уж Вам пристало бы просить прощения у меня, но Вы делаете это с такой ничтожною долей раскаяния и с такой иронией, что мне тотчас видно, в какой мере утратили Вы почтение, какое некогда ко мне питали. Меж тем, несмотря на всю решимость, я не в силах долго на Вас гневаться и покорно продолжаю оставаться Вашей жертвой; но душевной щедростью моей Вы лучше не злоупотребляйте. Это было бы неблагородно и невеликодушно. Вы пишете о солнце и советуете мне насладиться им после дождичка в четверг, под святую пятницу; возможно в июле оно и в самом деле появится на горизонте; но только надобно ли так долго ждать? Что и говорить, пасмурная погода Вас просто escar-mentada **. Однако не могли ли бы мы, приняв, разумеется, меры предосторожности, воспользоваться первыми же погожими днями? Мне не хо: телось бы, чтобы из-за меня Вы подхватили насморк. Наденьте Ваши сапожки-скороходы. Видеть Вас в любом костюме всегда доставляет мне живейшее удовольствие. А что это за боль в боку, о которой Вы говорите так небрежно? Знаете ли Вы, что именно так начинается воспаление легких? Вы можете пойти на бал, а возвращаясь, простудиться. Успокойте меня поскорее, прошу Вас. Лучше уж crosse48 49*, только не болейте. Но если Вы будете чувствовать себя совершенно здоровою, если будете в добром расположении духа, и погода в субботу будет хоть сколько-нибудь подходящая, почему бы нам не совершить этой прогулки? Мы могли бы отправиться куда-нибудь подальше от людей, побродить вместе, побеседовать. Если Вы не можете или не хотите встречаться в субботу, я не рассержусь, но хоть постарайтесь, чтобы мы увиделись поскорее. Когда я прошу Вас о чем-то, Вы исполняете это, лишь доведя меня прежде до исступления, и сводите на нет чувство признательности, каким я должен был бы проникнуться; сверх того, Вы лишаете себя тех заслуг, какие зачлись бы Вам, прояви Вы великодушие без долгого промедления. Беседовать и — что кое-когда все же с нами случается — думать вместе, да разве таким наслаждением пресыщаются? Отвечать можно, разумеется, лишь за себя самого, но для меня каждая прогулка наша счастливее предыдущей, ибо воспоминания о ней остаются со мною. Последнюю прогулку я исключаю и, напротив, желал бы поскорее вычеркнуть ее из памяти, заменив другой, после которой Вы вернетесь совершенно здоровою. Вот мирный договор и заключен, и в четверг я жду приказа Вашего о его ратификации.
50
Париж, 3 февраля 1843.
Не заставляет ли Вас чудеснейшая погода эта вспомнить о Версале и не вызывает ли, следовательно, она у Вас смех? Но обладай Вы хотя бы малою толикой логики, Вам бы вовсе не хотелось смеяться. В самом деле, известно, что Версаль представляет собою центр департамента Сена-и Уаза, что там имеются должностные лица, призванные защищать слабого, и что говорят там по-французски, А значит, там Вы чувствовали бы себя в не меньшей безопасности, нежели в Париже. К тому же Вы всегда думаете лишь об одном — как бы не повстречаться на прогулке с кем-либо из Ваших знакомых бездельников. В Версале же, в дни, когда музей закрыт *, смею уверить, совершенно пусто. Я не говорю уж о воздухе или красотах пейзажа, достоинства коих не подлежат сомнению и оказывают влияние на самый строй наших мыслей. Я, скажем, глубоко уверен, что в Версале Вы никогда не рассердились бы на меня так, как рассердились в прошлый раз; я полагаю, что Вы уже вполне оттаяли, ибо конец Вашего письма, как мне показалось, продиктован лучшей стороною Вашей натуры. А в начале — проглянула худшая ее сторона. Пишу второпях. Я должен выполнить еще тьму разных поручений и мне предстоит изрядно поскучать. Думайте время от времени обо мне и не сердитесь. А думая, не слишком громко смейтесь.
51
Париж, 7 февраля 1843.
Соблаговолите дозволить мне произвести наипростейший подсчет, и все с Версалем станет ясно. Значит, часовая прогулка по такому чудесному саду представляется Вам томительно трудною? Но разве не провели мы вместе р музее два часа в тот день, когда на улице был густейший туман? Я все сказал.
Вы смешите меня Вашими предположениями о роде даваемых мне поручений. И хотя поручений всяческих мне в самом деле хватает, те, о каких я говорил Вам, касаются собраний, где множество людей занимаются делами, которые с успехом мог бы исполнить кто-нибудь один. И не думайте, что Вы — единственное на свете существо, обремененное поручениями. Я обегал весь Париж, закупая платья и шляпы, а на среду у меня назначено свидание с портным, которому я заказываю костюм пастушки, в стиле рококо. И все это для двух дочерей госпожи
де ЛКонтихоХ Дайте мне совет, какое платье подойдет им для бала-маскарада? Шотландский и польский костюмы уже в пути. У меня будет xipi-шасена для них «пастушка», но надобно придумать что-нибудь еще. Вот Вам их приметы: старшая — темноволосая, бледная, чуть ниже Вас, прехорошенькая, с выраженьем лица живым и веселым., Другая же, очень высокая, очень белокожая, восхитительно красивая, с волосами, которые так любил писать Тициан. Из нее, с помощью пудры, я и хотел бы сделать пастушку. А Вы дайте мне совет касательно второй.
Я все думаю, отчего Вы так похорошели, и не нахожу удовлетворительного объяснения. Быть может выражение Вашего лица теперь не столь свирепо? В последний раз, однако ж, Вы напомнили мне птичку, которую схватили и посадили в клетку. У меня Вы подметили три выражения лица, а у Вас я видел лишь два. Они отображают свирепость и какое-то сияющее недовольство, свойственное только Вам.
Напрасно Вы обвиняете меня в излишней светскости; вот уже две недели, как я никуда не выходил, исключая разве что один вечер, когда я был с визитом у министра. Дам всех я застал в трауре; на большинстве из них были мантильи, вернее, черные вуали, делавшие их похожи ми на испанок; мне это показалось прелестным. У меня странное, угрюмое и грустное расположение духа. Я с удовольствием повздорил бы « Вами, да не знаю, к чему придраться. Вам бы надобно написать мне множество нежнейших, проникновенных слов; тогда я попытался бы представить себе Ваше лицо в тот миг, когда Вы их пишете, и успокоился.
А что роман мой \ позабавил ли он Вас? Прочтите конец второго тома — «М. Yellowplush» *2. По-моему, это довольно удачный шарж. Прощайте и поскорее напишите мне.
Я вскрыл письмо, дабы с мольбою обратить Ваше внимание на то, “что погода, кажется, проясняется.
52
11 февраля 1843,
Не собирается ли сегодняшний снег самим появлением своим отказать мне вместо Вас? Это могло бы излечить Вас от глупейшей привычки говорить «нет». Да, злобы у дьявола хватает — Вам и не стоит тягаться «с ним. Прошлой ночью я сильно мучился. У меня был жар и болезней-пшс колики. Нынче же вечером чувствую себя сносно. Сдается мне, что в записочке Вашей Вы изыскиваете способ поссориться со мною из-за нашей прогулки. Что в ней было дурного, если даже насморка Вы избежали? К тому же я заставил Вас идти так быстро, что беспокоиться мн|е нечего. Весь Ваш облик дышал таким здоровьем и силою, что любо-дорого было глядеть. Да и потом с каждым разом Вы становитесь все раскованнее; словом, от прогулок наших Вы выигрываете со всех сторон
