Есть один лишь вопрос, хоть в какой-то мере стоящий объяснений. Вы упоминаете о «прежних случаях» и, кажется, думаете, будто я не покладая рук, терпеливо и вероломно, точно бывалый министр, подобные случаи изыскиваю. Однако ж, призвав на помощь память, Вы убедитесь, сколь далеко это от правды. А если надобно приводить доказательства касательно «прежних случаев», так я могу вспомнить салон на улице Сент-Оноре \ где мы впервые увиделись снова, или первое наше посещение Лувра, едва не стоившее мне глаза. В то время" все это казалось Вам вполне естественным, но теперь — другое дело. Должны же Вы видеть, что если иной раз я и уступаю своим желаниям, то останавливаюсь тотчас — стоит мне заметить, что Вам это неприятно; и также Вы должны видеть, что я часто мечтаю о чем-либо, но дела до конца не довожу. Ну вот, кажется, хватит упреков и прежних случаев.

Что же до угроз, поверьте, я к ним весьма чувствителен. Однако хоть они и пугают меня, я не могу удержаться и не высказать еще раз всего, что думаю. Для меня нет ничего легче, чем надавать Вам с три короба обещаний, но я чувствую, что не сумею их исполнить. А потому довольствуйтесь теми отношениями, какие между нами сложились, или же не будемте видеться вовсе. Я должен сказать, что та последовательность и известное ожесточение, с каким Вы противитесь вышеупомянутым «вольностям», делают их для меня еще дороже и они приобретают в моих глазах еще большую значимость. А ведь они могли бы стать единственным доказательством тех чувств, какие Вы, быть может, ко мне питаете. Если же видеть Вас надобно для того лишь, чтобы противостоять самым невинным желаниям — такая святость свыше моих сил. От встреч с Вами я, без сомнения, всегда получал бы несказанную радость, но превратиться в статую, как то случилось с царем из «Тысячи и одной ночи» ², я не могу.

Вот мы и объяснились вполне ясно — и Вы и я. И целомудрие под-скажет Вам, отложим мы первую нашу прогулку на несколько лет или до первого солнечного дня. Видите, я не принял Вашего совета и не сделался лицемером. Впрочем, Вы знали заранее, что на это я не пойду. Единственное лицемерие, на какое я способен,— это скрывать от дорогих мне людей ту боль, какую они мне причиняют. Некоторое время я могу делать над собой такое усилие, но постоянно — нет. Когда Вы получите письмо, пройдет уже неделя с тех пор, как мы не виделись. И если Вы не отказываетесь от Ваших угроз, тотчас же мне напишите. С Вашей стороны это будет весьма любезно, за что я и буду Вам весьма признателен.

47

Январь 184S (?).

Я не удивляюсь более тому, как скоро и полно выучили Вы немецкий г право же, Вы чувствуете самую сущность этого языка, ибо и по-французски составляете фразы, достойные Жан-Поля; вот, к ^ примеру, когда Вы говорите: «Болезнь моя есть следствие счастья, которое само уже почти страдание!», что в прозе, видимо, означает: «Я поправилась, да, впрочем, и хворала несерьезно». Вы правы, отчитывая меня за недостаток пиетета к больным,— я и сам неустанно корю себя за то, что заставил Вас ходить и разрешил долго просидеть в тени. В остальном же угрызения совести меня не мучают, равно как, надеюсь, и Вас. Вопреки обыкно вению, помню я все, как в тумане. И похожу на кота, который, попивши молока, долго потом облизывает усы. Согласитесь, что отдых, о котором Вы говорите иногда так восторженно, и даже kef ⁴⁷, как наивысшая его форма, ни в какое сравнение не идет со счастьем, «которое само ужо почти страдание». Нет ничего хуже участи устрицы, даже устрицы уцелевшей. Вы полагаете, будто балуете меня, меж тем как сами избалованы и такой мере, что с трудом соглашаетесь побаловать других. Доведя человека до исступления, Вы празднуете победу, и я, мне кажется, заслужил от Вас похвалу за благородство, проявленное мною в ответ на Ваши резкости. Я восхищен собою, А Вы вместо нравоучений лучше скажите мне что-нибудь ласковое или наговорите тьму розовых нелепиц, которые так прелестно звучат в Ваших устах. Вы заставили меня вновь проделать путешествие по Азии, причем интереснее, чем оно было на самом деле Машина, что летит быстрее поезда.— к нашим услугам, оба мы носим ее в голове. Я уловил «hint» ²* и, лишь только получил Ваше письмо, тот час отправился вместе с Вами в Тир и Эфес, где мы забрались в чудес яый эфесский грот. Мы сидели на древних саркофагах и разговаривали обо всем на свете. Мы ссорились и мирились — все как тогда, на т<»й по лице. Правда, видели нас только ящерицы, большущие, но совсем без обидные, хотя и страшно уродливые. Однако даже in the mind’s eye '* Вы представляетесь мне не такою нежной, как я хотел бы; и в Эфесе, надув губки, Вы злоупотребляете моим терпением.

Вы говорили как-то о сюрпризе, который готовите мне; но, положа руку на сердце, разве могу я в это поверить? Все, на что Вы способны,— это уступить, когда все выдумки Ваши исчерпаны. Ну как заставите Вы себя кого-либо одарить, если талант Ваш состоит в умении отказывать? К примеру, я совершеннейше убежден, что Вам никогда и в голову не приходило назначить самой день следующей нашей прогулки. Скажем, предпочитаете Вы понедельник или вторник? Небо, право же, беспокоит меня, однако я уповаю на нашего демона благосклонного, как говаривали греки. По сему случаю хочу принести Вам отрывок из греческой трагедии, которую переведу слово в слово, а Вы скажете мне Ваше мнение. Мне думается, что испанская комедия затерялась где-то между той чертой, какую мы уже перешли, и той, за какою мы вновь теперь оказались. Я принесу Вам другую. И, продолжая настаивать на том, чтобы Вы прочли историю графа Вилья-Медиана, я отыщу для Вас стихотворение герцога Риваса \ Прощайте; гоните от себя задние мысли и поста-райтесъ думать обо мне хорошо. Вы знаете, что я имею в виду. И напомните мне про историю о сомнамбуле, которую я все собираюсь рассказать Вам,

48

Париж, 21 января 1843.

Вы любезны чрезвычайно, и я благодарю Вас за первое Ваше письмо, доставившее мне радость, много большую, нежели второе, где чувствуется известная доля «по здравому размышлению». Однако ж приятности и оно не лишено. Вот по-немецки, право же, писать надобно поразборчивее. А так без комментариев мне не обойтись, притом, разумеется, комментариев устных, ибо они вернее. Поначалу я прочел heilige empfindung а теперь думаю, что читать следует selige ²*. Но это слово имеет два смысла. Подразумевается ли чувство счастья или же мертвое, иссякнувшее чувство, чувство, навеки уснувшее? Если б я видел Вас за составлением письма, по выражению лица я, возможно, и догадался бы, что Вы хотели сказать. С Вашей же стороны это — двойное кокетство,— Вы пишете неразборчиво и тем еще более затуманиваете смысл. Увы! Вы полагаете меня человеком более сведущим в вопросах туалета, нежели я есть на самом деле. Меж тем мнение мое на сей предмет сложилось давным-давно; я изложу его, если это Вам будет угодно; однако я по большей части ничего не смыслю в прекрасных вещах, коими принято восторгаться, разве что кто-нибудь на них мне укажет; но уверяю Вас, если Вы объясните, я тотчас все пойму. Но когда и как? Вот два вопроса, занимающих меня не менее, чем Ваши «зачем» и «кого ради»! Не сожалеете ли Вы хоть сколько-нибудь о тех дивных днях, какие можно было бы провести вместе, наслаждаясь весенним солнышком? И никакой опасности для восхитительных сапожек! Скажите, что думали об этом и размышляете до сей поры,— я запасусь еще терпением; но только надобно не думать, а решать. Я не испытываю ни малейшего желания напоминать Вам о Ваших обещаниях, ибо надеюсь, что к чистосердечному намерению исполнить их Вы добавите не менее искреннее желание не заставлять меня ждать слишком долго. Тот ливень и все последовавшие за ним события повергли меня в такое отчаяние, что я буквально таю от нежности и готов на любое самопожертвование. Теперь я уже довольно доверяю Вам, чтобы не опасаться, что Вы воспользуетесь этим и станете меня тиранить. А Вы к тому имеете, сдается мне, большую склонность; прежде и я страдал этим недостатком — я имею в виду страсть к тиранству,— однако ныне от него избавился, с чем себя и поздравляю. Прощайте же, dearest³*. И хоть немножко думайте обо мне.